Ведомый

      Это оказалось несколько труднее, чем Алистер ожидал.       Руки до сих пор дрожали, сигарета нервно ходила из стороны в сторону, оставляя дымный след в свежем воздухе мастерской, и Алистер уже несколько раз подумывал о том, чтобы сменить никотиновую отраву на кружку кофе, но стоило истлеть сигарете, как что-то заставляло его подцепить из пачки новую и со скрытым волнением торопливо щёлкать кресалом зажигалки.       А вот кофе успокаивал. Всегда. Особенно тот, что можно было разделить с Азазелем.       Вдохновитель сидел, раскинувшись, на краю небольшого упругого дивана и умиротворённо улыбался, глядя вглубь просторной комнаты-студии. Его взгляд блуждал, ни за что конкретно не зацепляясь, по стенам, разумно покрытым водоотталкивающей краской, по стеллажам, заполненным кистями, рамками, клейкой лентой, тканевыми обрезками и множеством других необходимых в творчестве предметов, по светлым большим окнам, заклеенным металлизированной плёнкой, по пустому уже рабочему столу. На лице Азазеля, в пику его взволнованному творчеством соратнику, замерло выражение полного удовлетворения и покоя, тонкие, несколько ассиметричные губы безотчётно улыбались, короткие светлые ресницы были чуть опущены, ямочка на тяжёлом подбородке проявилась ярче, чем обычно. Сцепленные в замок сильные узловатые пальцы, расслабленно лежали на одной ноге, вольготно перекинутой через другую.       Азазель был счастлив. И Алистер чувствовал это счастье всем собой, каждый миг, пока убирал мастерскую, мыл кисти, оттирал кровь и краску с пола и стола, упаковывал картину, которую необходимо было продемонстрировать через некоторое время, а не сразу же после работы: это полотно требовало отдыха, передержки, некоторой паузы перед тем, как явится в сиянии своего великолепия окружающему миру. И то, что Азазель не стал спорить с решением о времени показа, тоже говорило об этом: вдохновитель был абсолютно и полностью доволен тем, что смог сделать Алистер, и не скрывал этого.       А вот сам Художник не знал, как относиться к неожиданному витку своего творчества. С одной стороны, это было именно тем, чего сейчас так не хватало Алистеру – новым дыханием, преодолением себя, ярким и смелым решением, всплеском в застое спокойной воды плавного привычного течения. Алистер не мог не согласиться с партнёром: рисковать стоило хотя бы из-за того, что работа, выполненная под экзальтированным вдохновением, всегда будет на порядок выше остальных, произведенных по накатанной и уже знакомой публике стилистике. Спорить с этим Алистер не собирался, да и не стал бы – слишком очевидны были выводы и результаты, чтобы пытаться оспорить их. Глупцом Алистеру тоже не хотелось становиться, поэтому он полностью разделял триумф Азазеля и отдавал должное и себе.       С другой стороны смена направления повлекла за собой некоторые трудности, с которыми тоже пришлось считаться. И придётся и далее, если Алистер не собирается отступать.       А отступать ему вовсе не хотелось. Хотя бы потому, что он знал – Джон будет в неописуемом восторге от новой головоломки, подаренной ему в ближайшее время. Ради реакции своего любимого зрителя творец готов был рискнуть ещё не раз.       Но и оставлять без обсуждения то, что сейчас заставляло его поджимать губы, Художник не мог.       Последняя кисть отправилась в тонкую стеклянную банку на металлической полке. Алистер закрыл кран, смыв остатки алых разводов с нержавеющего покрытия, и развернулся к Азазелю. Сигареты он всё-таки закрыл и убрал подальше, а непотушенный окурок кинул в слив раковины, вдруг испугавшись, что въедливый запах пропитает ещё не высохшую краску полотна.       ― Мне кажется, что ты зря сейчас надумываешь.       Алистер усмехнулся. То, что его вдохновение знало его, как облупленного, уже долгое время не являлось секретом для Художника – на то оно и вдохновение, чтобы жить в голове у демиурга. Азазель жил, предугадываю любые мысли и озвучивая их раньше, чем они формировались. Вот и сейчас он произнёс именно то, что хотел сказать ему Алистер. Не меняя позы, не переставая улыбаться – спокойно и ласково, словно бережная мать, понимающая опасения собственного дитя. Только вот Алистер не был ребёнком и не хотел, чтобы его тревоги пропадали без обдумывания и убеждения в том, что всё действительно правильно.       ― Я мог повредить заготовку ещё до того, как начал работу, ― он не ожидал, что его голос будет так обвиняюще-обижен. Азазель вскинул глаза и удивлённо взглянул на своего подопечного.       ― Повредить? О, мой друг, не думаю, что ты смог бы нанести большой вред! А то, что тебе необходимо было сделать, ты произвёл мастерски! Разве остались следы?       Алистер кивнул после нескольких секунд раздумья.       Нет, следов не осталось. Ни на дороге, где они подобрали одинокого юношу, ни в машине, где усыпили его. Ни, тем более, в мастерской, где порядок был обязательным условием работы. Ни запахов, ни пятен, ни каких-либо следов. Как и всегда.       ― Но могли бы... Я не думал, что он окажет такое сопротивление… ― растерянно пожал плечами Алистер, опираясь бедром о раковину. ― Другой материал, другая сила. С девушками было легче.       ― Конечно, ― в голосе партнёра вновь послышалась заботливая ласка. ― С девушками было проще, ведь ты полностью знал, что делаешь. Теперь же ты открываешь для себя совершенно другой стиль, пробуешь перо в новой плоскости. Разве может тут быть что-то знакомо? У тебя под руками оживает иное измерение и тебе предстоит его исследовать! Сегодня мы поняли, куда нам идти, завтра мы определимся с дорогой точнее. Но, скажи мне, эта дорога соблазняет тебя? Ты так сопротивлялся переходу на неё, что ты думаешь сейчас?       Алистер усмехнулся. Азазель определённо умел обращаться с ним и это льстило безмерно и полностью. Но на лесть Алистер уже давно не попадался – его слабостью было признание и они оба знали об этом. Сейчас Азазель говорил об одном: или продолжить уже знакомый путь, совершенствоваться в привычном и исследованном, или же ступить туда, где могут оказаться непроторённые дорожки, сокрытые в сумерках необходимости узнавать.       И Художник не мог сказать, что ему хочется остаться на том уровне, которого он уже достиг.       Сегодняшняя работа стала откровением как для Алистера, так и для Азазеля. Никто из них не мог предположить, что из-под кисти выйдет столь поразительное по своей новизне и наполненности полотно, что оба они застынут над ним на долгие часы, разглядывая и любуясь. Что мазки кистей, оставленные на плечах, скулах и животе окажутся так гармоничны и уместны; что тонкие пальцы будут подчёркнуты ещё сильнее, лишённые ненужного объёма; что икры оголятся так доверчиво и эротично всего под несколькими взмахами острого пера… Да, Алистер мог гордиться по праву новым полотном – оно сочетало в себе эротизм и невинность, было наполнено противоречивостью и притягивало взгляд откровенностью. Росчерки по предплечьям, завитки вытянутых мазков на кистях и торсе, алые цветки на лице и шее. Под кистью рождался огненный дракон – с узором чешуи на лопатках и груди, с гребнем по кромке шеи и затылка, с едва заметными, но такими острыми клыками, с высокими скулами, говорящими о молодости и порывистости. Тонкое восточное опасное чудо.       О, этот мальчик, чьё тело сегодня обрело новые краски, подарил им двоим уверенность в правильности выбора, оказался на рабочем столе очень вовремя. Пусть и не совсем гладко, но так точно.       Плечо вновь заныло и Алистер потёр его ладонью. Решение перейти на новый уровень не могло достаться легко – об этом знал и Художник, и его вдохновитель. То, что им могло быть оказано сопротивление, являлось естественным, и они были готовы к нему. Но пропустить пару ударов всё же пришлось – юноша на дороге понял всё слишком рано и чуть было не ушёл от своего преображения. Но что остановит мастера, когда тот находит прекрасный материал, нуждающийся в скорейшем исследовании? Ничего!       ― В следующий раз я хотел бы попробовать не эту фактуру, ― глядя на опустевший рабочий стол, медленно произнёс Алистер. ― Что-то другое, более рельефное, более рослое. Мне не хватило объёма.       ― Ты только начинаешь и пока не стоит торопиться, ― голос Азазеля был пропитан пониманием и терпеливой солидарностью. ― Это было лишь первое полотно. Конечно, впереди нас ждёт одна конкретная работа, ради которой ты сейчас тренируешься, но не стоит слишком спешить. Мы ведь не хотим испортить наш триумф и наши картины? Взявшись сейчас за то, что может оказаться нам не по силам, мы рискуем остаться ни с чем. Я не хочу больше прятаться и размениваться на абстрактные скетчи по узким улочкам. Я хочу вывести тебя в свет, как это было много лет назад. Ведь именно для этого я сейчас исполняю роль Змия, моя Ева – чтобы твоя уверенность в себе окрепла и расцвела. Но своевременно. Я хочу твоего величия не меньше, чем ты. Но призываю тебя к терпению. Объем будет… Но через пару полотен. Ещё через пару, прошу тебя.       Азазель умел говорить и умел уговаривать – это Алистер узнал тоже уже очень давно. В самом начале своего пути, в самом начале их знакомства. Ещё до того, как Джон получил свою персональную картину.       Ведь именно Азазель решил, что стоит начать готовиться к этому подарку задолго до него, чтобы не разочаровать Винчестера ни мазком, ни росчерком. Все предыдущие работы Алистер заканчивал только для того, чтобы сотворить лучшую. И уже тогда Азазель вёл своего Художника, обучая его не только искусству, но и терпению.       Они могли бы стать давними любовниками, если бы не были влюблены в искусство так преданно и полно, что приносили себя в жертву ради него каждый миг.       Хотя, Алистер покривил бы душой, если бы принялся отрицать, что кроме искусства ему было безразлично всё остальное.       Его привлекал Джон – как адресат и как источник для вдохновения. Он любовался своим избранником открыто и упоённо. И находил поддержку в своём любовании – Азазель разделял его увлечение без ревности и без кокетства. Ведь разве может быть встречен ревностью тот, кто стал катализатором для творчества?       И теперь Алистер стремился распалить своего избранника настолько остро, насколько мог себе позволить первыми индивидуальными подарками, предрекающими новый исключительный презент. Дорогое послание для Джона обязано быть оформлено в раму. И Алистер будет набивать руку так усердно, как может только он – до мозолей, до синяков, до кругов перед глазами. Всё, ради одного полотна, о котором будут говорить десятилетиями.       Так же, как говорят о прошлом лучшем его холсте.       Азазель улыбнулся в ответ на предвкушающую улыбку своего подопечного.       ― Я никогда не сомневался в тебе, ― вдохновитель выпрямил спину, расцепляя замок пальцев и откинулся на спинку дивана. ― Ты не отступаешь, хоть и опасаешься делать первый шаг, мой друг. Ты не разочаровываешь меня. Я постараюсь вести тебя так же уверенно, как и вёл, как ты заслуживаешь… А пока я сделаю тебе кофе. Мой гений нуждается в поощрении.       Просторная студия заполнилась ароматом свежей арабики так скоро, как забурлила крошечная турка, управляемая верной рукой Азазеля. Творец следил за движениями своего покровителя расслабленно и отвлечённо, устроившись на высоком барном стуле около длинного кухонного стола. Приятная усталость после продолжительной работы тянула мышцы и уже не доставляла дискомфорта в повреждённой руке. Ничего, это всего лишь издержки при творчестве – потянутые мышцы, порезанный палец, оцарапанные костяшки. Кто не творил, тот не получает удовлетворения от таких следов, свидетельствующих о недавнем процессе вдохновения. Алистер рассеянно провел по свежей царапине вдоль большого пальца левой руки и улыбнулся ещё шире. Пусть будут напоминания, они только подхлестнут действовать увереннее.       Да, это оказалось труднее, чем Художник предполагал. Но разве не в преодолении трудностей заключается самое сокровенное таинство творчества? Разве не в муках рождается прекрасное? И разве не через сомнения лежит тернистый путь к признанию и славе?       То, что он может не вернуть себе своё прежнее имя и известность, Алистером даже не рассматривалось. Вернёт. И вернёт в больших размерах, чем было раньше.       Джона ждёт невероятный подарок, упакованный пока в надёжные объятия пластика, доходящий до нужной кондиции, ожидающий, пока снова станет мягким и податливым, но ещё не успеет потерять оттенок свежести. Ровно сутки были необходимы созревающему греховному плоду, должному быть румяным, точно райское яблоко, для того, чтобы идея алого откровения достигла своего расцвета.       А потом Алистер поедет любоваться на своё признание открыто – теперь Азазелю даже не нужно будет его уговаривать. Лишить себя удовольствия видеть глаза Джона Винчестера в момент распаковки картины было бы слишком жестокой пыткой. А пытать себя у Алистера причин не было. Гордиться – да. И эта гордость раз за разом вспыхивала в наполненном вдохновении сердце багровым бутоном.       ― Думаю, что нам стоит сегодня отправиться на поиск нового полотна, ― следя за реакцией Азазеля, произнёс творец. Та не заставила себя ждать. Партнёр Художника вскинулся, обернувшись и едва не расплескав кофе в чашке, предназначавшейся Алистеру.       ― Начнём с того парка, который мы приметили пару месяцев назад, ― принимая обжигающую тару в ладони, Художник с удовлетворением отметил восхищённый взгляд своего вдохновителя, наполненный такой гордостью, что собственная уверенность стремительно овладела потерявшим последние опасливые мысли сознанием. ― Сегодня ночью. Думаю, что мы найдём подходящее.