Прохожий

      Во время затишья, а затишье случается редко, Пэнси вылезает из дота, падает в заросли степной травы, уже пожухлой, всё-таки осень, и смотрит на ночное небо. Оно синее до невозможности, тёмное и бархатное. И свет ласкающий, тихий такой излучает месяц, светя вниз.       Пэнси расстёгивает воротничок-стойку, сукно военной формы немного натирает кожу, и она тяжело хватает ртом воздух, наконец-то избавляясь от удушья. Ей кажется, что свет от месяца может её согреть точно так же, как и солнечный.       Пэнси закрывает глаза, мысленно возвращаясь в прошлое.       В то самое время, когда её основной проблемой были грядущие экзамены и угрюмые слизеринцы, что снова проиграли гриффиндорцам, вновь не их флаги висят в Главном зале и во время экзаменов их обходит то заучка-грязнокровка, то полоумная из Рэйвенкло.       Правда, была ещё одна проблема. Большая такая проблема. Огромная, можно сказать.       Пэнси ходила за Малфоем той самой влюблённой собачкой. Ходила-ходила, бегала-бегала. Он ею, конечно, воспользовался, Пэнси это понимала, но отрицала. Пэнси вообще многие очевидные вещи отрицала, а, когда он её бросил, они расстались не потому, что отец Драко оказался в Азкабане, и не из-за чего-то такого, просто Малфой сказал ей: «Мне было с тобой хорошо, Пэнси, но ты мне как друг и люблю я тебя как друга». Осознание пришло не сразу, а когда пришло, так и не ясно.       Но в привычку уже плотно вошло ходить на тренировки по квиддичу, сидеть на скамейке, обдуваемой ветром, и наблюдать за чужими полётами и виражами. Пэнси это, правда, нравилось — сидеть там, рисовать быстро карандашом на пожелтевшей бумаге фигуры, смеяться из-за шуток командира, разглядывать лица друзей. А потом оказалось, что ходить на тренировки слизеринцев может быть проявлением слабости, а после она разузнала расписание тренировок других факультетов и ходила на них.       Хаффлпафф, Рэйвенкло и даже Гриффиндор.       Однажды Поттер к ней подошёл, сел рядом и стал перематывать кисти рук эластичными бинтами и что-то там напевать себе под нос. Пэнси это удивило. Сколько стояло пустых скамеек вокруг — очень много, какова была вероятность, что он сел именно рядом с Пэнси случайно — очень низкая.       — Ты, что?.. — начала Пэнси.       — Вынюхиваешь? — одновременно с ней спросил Гарри, подняв брови.       — Ничего я не вынюхиваю, Потти, — почему-то старое прозвище, которое ему дал Драко, прилипло к языку намертво. Нет, она не хотела, но очень сильно рассердилась, если не на Поттера, то на Малфоя, если не на идиотскую случайность, то на себя.       Он выхватил её тетрадку в кожаной обложке так легко и быстро, что Пэнси аж покраснела от немого возмущения, стал внимательно рассматривать, придирчиво листать страницу за страницей и хмыкать, хмыкать, хмыкать.       — Портреты Малфоя, Малфой, ещё много Малфоя на метле, потом чёрные кляксы, перечёркнутый Малфой, хорёк, — Гарри откровенно заржал в голос. — Что это? Ах, понял, — и так страницу за страницей, чем дальше, тем хуже. — Извини, думал, шпионка, а, нет, художница. Возвращаю, — он вручает ей тетрадь и уходит обратно к своей команде, явно наблюдавшей за ними со стороны всё это время.       Пэнси не обижается. Она смеётся ему вслед.       Пэнси и сейчас смеётся, только сквозь слёзы. Огромная проблема из прошлого её оставлять, кажется, даже не согласилась. У Пэнси истерика. На войне так легко найти пулю, но сколько бы она её не искала — всё пролетает мимо. Или Пэнси от них с лёгкостью уворачивается. Самоубийство на войне называется героизмом, только геройством от Пэнси даже не несёт, напротив, дурью и копотью.       Жесткий взгляд, каменное выражение лица. Пэнси ненавидит где-то на глубинном уровне и себя, и войну, и настоящее, но в самом потаённом уголке души теплятся только воспоминания.       — Эй, — Гарри её одёргивает, — не мешайся.       Дерзости ему не занимать.       Пэнси почему-то думает о нём довольно часто с того самого их первого разговора один на один. Она и не замечала, что он не притворяется, что он, правда, такой, как и все гриффиндорцы, самый обычный парень, в котором кипит бунтарский дух и жажда справедливости, да и максимализма в нём так много, что дурно становится. Он не полагается на свой талант, а упорно его развивает, и трудится, трудится, трудится до мозолей на ладонях, которые кровоточат.       Он не совсем такой, каким его Пэнси представляла. Не такой уж и бахвалистый, и даже приятный, особенно с ним приятно молчать. Пэнси смеётся так часто, глядя на его покрасневшее лицо, на вспотевшие стёкла очков, на взъерошенную причёску и улыбку, в которой радости ровно пополам с печалью. У Гарри плечи постоянно расправленные, но при этом он слегка наклоняет голову, когда разговаривает с ней, когда сидит с ней на одной скамейке. И Пэнси нравится рисовать его профиль быстро и чётко.       — Интересно, я уже побил рекорд Малфоя по портретикам или мне стоит чаще тебе позировать? — он всегда задаёт вопрос и уходит, не дожидаясь её ответа.       Пэнси кусает кисть руки с тыльной стороны и говорит себе чётко и ясно: «Он сдох, и на этом точка. Думать о нём нужно меньше. Он обманул — нагло и жестоко. Так что, Пэнси, самое время его забыть и взять себя в руки». Она говорит себе это каждое утро и каждую ночь, но память её не покидает, а жизнь продолжает бежать дальше, всё ускоряя бег.       Лунный свет тихий и ласковый. Он согревает своим холодом. Луна говорит, что даже в кромешной темноте есть дорога к свету.       Пэнси кусает губу.       — Поттер, — Пэнси его окликает в коридоре — плевать, что несколько однокурсников удивлены и сама она краснеет нещадно, — постой. Подожди, — она догоняет его, цепляется за край рукава пальцами. — Ты глухой, что ли?       — Слушай, — Гарри чешет свой затылок пальцами, — ты б поаккуратнее была? Мало ли, чего подумают, м? Меня ж всё-таки слизеринцы терпеть не могут.       — Всё нормально, — Пэнси жарко от ощущения его кисти, в которую она намертво вцепилась пальцами.       — Точно? — у него был слишком проницательный взгляд.       Пэнси соскребла себя с земли, отвела взгляд от неба и оглядела землю вокруг их дота. Внутри её ждала уже прогретая грелкой постель, огонь в печке и тяжёлый сон, который уже по привычке будет прерван первыми лучами зари и прохладой раннего утра.       Из-за войны, из-за много чего ещё, Пэнси могла заснуть в любых условиях, под любые звуки, и проспать хоть пятнадцать минут, хоть десять часов. Внутренний будильник был чётко настроен, всё её тело выживало и работало безотказно, любой бы ей позавидовал самой чёрной завистью, но вот всё остальное было хуже некуда.       Во сне ей снились чужие горячие руки и губы, как угольки, вой ветра в Астрономической башне, шёпот на ухо и хриплые стоны. То самое, что ни на есть, ощущение близости, случившееся дважды за её никчёмную жизнь.       — Слушай меня, — Гарри говорил быстро, — Пэнси. В следующем году я не смогу вернуться в школу.       — Почему? — её голос тогда сухим не был, в нём были тупые нотки боли от предательства.       — Я не смогу вернуться потому, что я обязан закончить начатое.       Он смотрел тем самым взглядом вдаль, таким неуловим, каким-то слишком переполненным, тяжёлым взглядом, от которого в груди щемило и боль растекалась.       — Но я обязательно вернусь, — Гарри посмотрел на неё тепло, убрал от лица прядь волос и поцеловал в щёку, — к тебе.       — Ты в моей жизни только прохожий, Поттер, — Пэнси упёрлась в его грудь ладонью. — Не обольщайся.       Шло наступление на Италию через горы. Бои были ожесточённые и продолжительные. Пэнси редко удавалось перевести дух и вспоминать о прошлом. Вся она обращалась в огонь, въедалась в тела людей, испепеляя каждого встречного. Тёмному Лорду так нравилась её сила, а ещё то, как она бесстрашно смотрела на него затравленным зверем, когда Гарри лежал у его ног — бесчувственный, хладный, пустой.       Птичка посмела опалить его пальцы прежде, чем оказаться в клетке из «Любой ценой — выживи».       Он хохотал, копаясь в её воспоминаниях и спрашивал вполне серьёзно: «Кого ты в нём любила — меня или бедного сиротку?».       — Героя, — сквозь зубы отвечала она. — Настоящего живого человека.       Птичка сметает всё и всех на своём пути, обращая жизни в ад, лишь бы самой выжить.       — Будь он проклят. Проклят. Будь он проклят, — с нечеловеческим воплем хозяйки её сила сотрясает земли маггловских городов.       — Во славу Империи! Во имя Тёмного Лорда! — слышатся голоса её войска.       Огонь — тот самый, адский, хозяйку никогда не обжигает. Контроль над этим безумным заклинанием в её крови. И алые языки пламени ласкают её тело, как руки давно погибшего возлюбленного.       Выживи! Выживи! Выживи!       Ночь в её жизни нескоро наступит.