Прохожий

      Они добрались до берега Средиземного моря.       Красиво.       Старший сын Долохова играл на гитаре, усевшись у костра. Соль чувствовалась в воздухе и небо после заката было малиново-фиолетовое, звёзды и луна отражались в волнах. Пэнси ела чесночный хлеб, запивала его молоком и слушала уже знакомую музыку, растекающуюся на фоне шума моря.       — Ребята, — Михаил быстро-быстро перебирал струны, — скоро всё закончится.       — Ненадолго, — Пэнси отвернулась, нахмурившись. — Теперь война никогда не уйдёт из наших жизней.       — Дура ты, Паркинсон, — Долохов-младший рассмеялся совсем беззлобно, — некому же будет сражаться против нас. Никого не останется — против. Всех победим.       Пара лейтенантов одобрительно закивали, остальные решили не вмешиваться.       — Дурак ты, Долохов, — она смотрела на него ожесточённо. — Думаешь, заберёшь так много жизней и сможешь жить спокойно? Думаешь, никто не решит сопротивляться нам? Думаешь, им сражаться не за что?       — А за что им сражаться? — в зелёных глазах отблески пламени. — За свои жалкие ничтожные жизни? Они же мусор, Пэнси.       Она ничего не сказала, только приставила к его груди оружие — маггловское, но безошибочное. Чистокровным не пристало, всё верно. Только Пэнси тоже ведь не особо гордилась чистотой своей крови.       — Боишься? — голос её не дрожал. Он был ледяным. — Верно, это страх, малыш Долохов. Сколько тебе? Восемнадцать? Вся жизнь пролетела перед глазами, — Пэнси сняла предохранитель. — Не дёргайся, будь хорошим мальчиком.       — Ах ты падла, — он сощурился.       — В твои годы я как раз была на передовой и, как видишь, никуда не ушла. Меня не отпустили, — она хищно оскалилась прежде, чем выстрелить в воздух. Мальчишка упал на землю — трясущиеся ноги не удержали.       Пэнси прицелилась в него — так, для профилактики, а потом опустила оружие, взяла с земли кулёк с булочками и наполовину пустую бутылку молока, и ушла, ничего не чувствуя.       — Старая стерва, — по-русски сказал он ей в спину.       Не такая уж и старая. Ей всего-навсего… Сколько же ей лет? Тридцать? Тридцать пять? Ох, почти сорок. Взрослая женщина, у которой уже должны быть свои дети и свой дом. У Пэнси не было ни дома, ни детей. Дом достался младшему брату, детей заводить было некогда и не с кем.       Уйдя подальше, на край мыса, Пэнси плюхнулась в заросли травы и смотрела на старое-старое тёмное-тёмное небо. Мерцающее, всё такое же прекрасное и ни капли не изменившееся с тех далёких времён.       Сколько ей лет? Шутка ли, сорок почти. Только они прошли так быстро, что Пэнси их и не заметила. Звание, которое она себе вырвала; победы, говорящие о ней лучше и громче, чем её чистокровный древний род. Пэнси сама себя сделала, пытаясь изо всех сил выжить в огне. И ни капли не изменилась. Всё такая же хрупкая, с тем же самым лицом, с той же самой причёской. Только звание изменилось, да шрамов прибавилось.       — Шутка ли, половина жизни прошла, а ты её так и не заметила, даже вспомнить будет нечего и рассказать будет некому.       Лёгкая сладость молока, мягкость тёплого хлеба, острота чеснока и крупинки соли на языке.       Пэнси оглядывается назад, протягивает руки в пустоту и чувствует, зажмурив глаза, странное и непонятное тепло в воздухе. Когтистые лапы орла, рожки как у лани, длинные усы, серебристая бархатная кожа, покрытая мерцающими перламутровыми чешуйками, шелковистый мех, в котором утопает рука. Пэнси с удивлением понимает, что это чёртов дракон из сказки, но только живой. И он дышит на её руку. Он смотрит на неё таким пронзительным взглядом глаз точь-в-точь как у Гарри. Ярко-зелёными, пронзительными глазами.       — Есть древняя легенда, — Пэнси шепчет, боясь говорить во весь голос, — о драконах, что соединяют мир мёртвых и живых, спускаясь с небес и провожая души домой. О божествах-драконах, что влияют на море, небо и землю, мудрее которых нет никого в этом мире и любовь их к людям безмерна. Но, дракон, я обещала, что выживу и туда, откуда ты пришёл, не вернусь потому, что не достойна этого.       Его лапа, сильная и мощная, вцепилась в её кисть.       — Никто тебя не спрашивает, смертная.       Пэнси оглядывается назад и видит, что тело её осталось внизу, а над ней склонился мальчишка Долохов — зеленоглазый и так сильно похожий на свою бедную мать внешне, но гнилой внутри, как и его жестокий отец. Нож в руках Михаила омыт её чистой багровой кровью.       — Спасибо.