За секунду до возгорания

      Маэ – трусиха, боящаяся всего на свете, но обладающая достаточной силой воли, чтобы преодолеть большую часть своих страхов. Огонь – это одно-единственное исключение, табу, не говори-не слушай-не смотри, ибо стоит только Маэ закрыть глаза, как в сознании всплывают желтовато-рыжие языки пламени, глодающие дерево и кожу, и дым заполняет легкие, и дышать становится нечем, когда нестерпимый жар впивается в тело и иссушает его до дна.       Пламя – это разрушение, потери и боль; это Маэ знает лет с шести, когда бедный, перекошенный домик сгорает вместе с ее родителями, а она по какой-то нелепой причине выживает – уходит за водой, возвращается, когда уже становится слишком поздно, пытается вытащить мать, отца, но вдыхает слишком много дыма и теряет сознание прямо внутри. Как дурное напоминание о чрезмерной глупости ей остаются уродливые, ноющие ожоги, щедрой рукой рассыпанные по всему телу.       Кеджуро Ренгоку – Столп Пламени, сильный истребитель, отличный – яркий, как сказал бы Узуй-сенсей, – человек. Он глубоко уважаем в организации, состоит на хорошем счету у Столпов, истребителей всех рангов и какуши, а также высоко ценится Оякатой-сама. Он светится жизнерадостной улыбкой, заряжает всех вокруг позитивом, искрится волей к жизни и является самым неутомимым человеком на свете – энергия, которой он делится с любым желающим, плещет из него во все стороны.       С первого же взгляда – в тот момент, когда Узуй-сенсей представляет ее перед Столпами и Оякатой-сама как свою цугуко, преемницу, – Маэ видит в Ренгоку-сане угрозу. Она сквозит в каждой детали, отличающей его от других: в небрежно накинутой поверх плеч накидке, собранных в хвост прядей светлых волос, мощных руках, скрещенных на широкой груди, клинке ничирин, прикрепленном к поясу, пронзительному взгляду желто-рыжих глаз. От пристального внимания этого человека хочется скрыться: бежать далеко-далеко, прятаться где угодно, только чтобы не нашел, только чтобы не смотрел, только чтобы!..       Инстинкты и интуиция в один голос советуют держаться от Ренгоку-сана на максимальной дистанции. Внутри него дремлет разрушительное адское пламя, которое, если когда-то будет выпущено наружу, обязательно выйдет из-под контроля, уничтожит все живое до самого основания, не упустив ни единой души. Маэ страшно до дрожи в коленях – она приклеивает к лицу вежливую улыбку и опускается в низком поклоне перед Столпами, пряча расширенные от ужаса зрачки и побледневшее лицо за длинными темными прядями.       – Маэ Асахина, первая и единственная моя ученица! – гордо говорит Узуй-сенсей, но Маэ его не слышит: грохотание крови в ушах заглушает любые звуки, когда пронзительный взгляд, полный бесконечного огня, наждачкой проходится по застарелым шрамами, заставляя их мерзко ныть. Она умудряется ответить на какие-то заданные ей вопросы чисто на автомате, не переставая искусственно улыбаться, а после на ватных ногах возвращается в додзе и без сил падает в объятия добросердечной Сумы-сан.       – До чего вы довели ребенка, неотесанные вы истребители! – сердито выговаривает Узуй-сенсею Хинацуру-сан, в то время как Макио успокаивающе гладит Маэ по голове.       – Все в порядке, – тихо мяукает Маэ, и все тут же обращают внимание на нее. – Узуй-сенсей не причем, – говорит она и слегка погодя добавляет: – И остальные тоже. Я просто… переволновалась. Не каждый день приходится представляться перед всеми Столпами и Оякатой-сама.       Маэ знает, как можно слегка снизить градус запала гиперопекающих жен Узуй-сенсея, бессовестно им пользуется и в то же время – немного привирает. Не было никакого испуга или волнения перед полным составом Столпов или Главой организации, – ну, если только совсем чуть-чуть, – зато был всепоглощающий ужас, вызванный одним лишь присутствием Кеджуро Ренгоку, этого страшного человека, с которым Маэ надеется больше никогда в жизни не встретиться. Да, Маэ – отпетая трусиха, имеющая множество проблем на этой почве, но она никогда так сильно не боялась людей.       Что ж, все бывает в первый раз.       У Маэ есть мысленный список, которому она следует, когда ей нужно преодолеть очередную фобию или научиться контролировать свой страх, спасибо совместным усилиями Хинацуру-сан и Макио-сан, сумевшим помочь с его составлением. Изучить объект страха как можно детальнее? Без проблем. Пересмотреть ценности, которым препятствует страх? Разумеется. Преодолевать страх постепенно, начиная от малого? Конечно. Эти методы работали и по сей день, позволяя Маэ достигать наивысшей эффективности, да только тщательно отлаженная система дает фатальный сбой на Кеджуро Ренгоку и работать нормально дальше отказывается.       – Доброго дня, Асахина-чан! – радостно здоровается Столп Пламени, а у Маэ внутри все обмирает, воспламеняется под высокой температурой и плавится, как свечной воск от тепла, заставляя ее рассыпаться на куски. – Хорошая погодка, правда?       Маэ хочется закричать: «Уйди, не трожь, не подходи близко!», но вместо этого она отвечает непослушными губами:       – Здравствуйте, Ренгоку-сан. На улице сегодня замечательно, – и молится-молится-молится, чтобы ему хватило и этих слов, чтобы он не стал больше допытываться и пошел бы дальше по своим делам, но вместо этого Маэ обдает горячей волной пламени, когда Ренгоку-сан бесцеремонно приземляется рядом с ней на скамейку и принимается совершенно по-мальчишечьи болтать ногами.       Это ребячество не может ввести Маэ в заблуждение, Маэ своей кожей чувствует, как в венах Ренгоку-сана бурлит обжигающее, концентрированное пламя, способное в любую минуту, в любую секунду вырваться наружу и поглотить ее целиком, не оставив даже косточки. Адское пламя прожорливо, оно вечно голодно и постоянно требует жертву, и Маэ ощущает почти физически, что давно не требовавший крови огонь бездны делает стойку.       – Почему ты так боишься меня, Асахина-чан? – удрученно качает головой Ренгоку-сан, по-кошачьи грациозно соскальзывает со скамейки и садится перед Маэ на корточки, заглядывая ей в глаза. Маэ не хочет смотреть в ответ, но приходится – от Ренгоку-сана исходит жгучий, густой жар, сопротивляться давлению которого невозможно. Дышать через рот получается раз через раз, но Маэ упорно старается – судорожно втягивает воздух сквозь зубы и смотрит куда-то в точку над левым плечом Столпа Пламени.       От одного его присутствия внутри все бурлит, выкипая до самого основания, не оставляя ни капли самой Маэ: ее словно переплавляют, вылепливают что-то, угодное самому творцу, и после закаляют в огненной бездне по новой, добавляя еще больше прочности, силы, храбрости. Маэ – трусиха до мозга костей, но она не умеет уступать, пусть даже сама смерть дышит ей в лицо и уже представляет, как будет глодать тонкие, легкие косточки; Маэ – цугуко Столпа Звука, и ей не привыкать висеть на краю пропасти, параллельно сражаясь с самыми страшными демонами, но…       Только не Кеджуро Ренгоку, пожалуйста, о, Ками-сама, кто угодно, только не Кеджуро Ренгоку, мысленно взмаливается Маэ, даже не до конца осознавая, как тщетны ее попытки изменить судьбу. Шрамы наливаются болезненной свинцовой тяжестью и начинают неприятно пощипывать, словно Маэ заново окунают в бескрайнее огненное марево и не позволяют бороться за свою жизнь. От Ренгоку-сана удушливо тянет докрасна раскаленной сталью, жирным сизым пеплом, терпким металлом крови, и Маэ кажется, что от одного только соседства с ним она сама становится абсолютно точно такой же.       Маэ открывает рот, на какой-то волне полубезумной храбрости резко переводит взгляд с абстрактной точки за плечом Столпа Пламени на него самого и моментально понимает, что она так никогда, черт подери, не ошибалась. Глаза Ренгоку-сана – раскаленная лава, скользящая под кожей обжигающими потоками, полыхание неукротимого пожара, с жадностью пожирающего высокий лес, рокот и завывание яростного дьявольского огня, собирающего свою кровавую дань.       Маэ смотрит – и не может отвести от Столпа Пламени взгляд.       – Ну что же ты, Асахина-чан, – низко, на грани слышимости мурлычет Ренгоку-сан, и адское пламя в его зрачках разгорается красновато-рыжими всполохами, такими яркими, что Маэ только чудом давит в себе желание отшатнуться от него, как от прокаженного. – Не стоит меня опасаться, я вовсе не страшный. Веришь?       Столп Пламени улыбается – широко, доброжелательно, – стараясь продемонстрировать всю искренность своих намерений, и Маэ давится криком, превращающимся в горле в угловатый комок, царапающий слизистую. Страх змеится по венам смертельным ядом, парализующим все тело, и в конечном итоге заползает в сердце, сжимая его цепкой когтистой рукой. Ее колотит мелкой дрожью, а пальцы переплетаются друг с другом с такой силой, словно Маэ хочет их сломать. Слышится хруст суставов – Маэ даже не задумывается о том, что сама себе причиняет боль.       – Не нужно улыбаться, если ты не хочешь, Асахина-чан, – вкрадчиво произносит Ренгоку-сан и медленно тянется рукой к щеке Маэ. Маэ с неприкрытым ужасом в глазах осматривает мозолистые пальцы и сильное, широкое запястье, чистый рукав хаори, полоску манжеты форменного пиджака и блестящую пуговицу на черной ткани. Она даже отшатнуться не может: страх сковывает ее мышцы и мешает не то, что двигаться – дышать. – Поверь, лучше демонстрировать то, что ты чувствуешь на самом деле, а не то, что хотят видеть другие.       Маэ хочет спросить: «А что же насчет Вас, Ренгоку-сан?», но вместо этого лишь дергает головой в подобие кивка и шарахается в сторону, когда ощущает, как жар мозолистой ладони опаляет ее щеку. Шрам как будто набухает, раскаляется докрасна и выжигает на лице Маэ клеймо: собственность Столпа Пламени, и этого клейма не избежать, от него не уйти, словно это было в шутку предопределено кем-то выше как насмешка над ее, Маэ, жалкой жизнью.       – Благодарю Вас за наставление, Ренгоку-сан, – непослушными губами, не своим голосом произносит Маэ, и Столп Пламени заходится раскатистым смехом; в каждом звуке его голоса Маэ слышит рев огня и треск глодаемого им дерева. – Я приму это к сведению.       – Умница, Асахина-чан, – снова улыбается Ренгоку-сан, неожиданно заправляет ей за ухо длинную прядь волос, выскользнувшую из прически, и тут же отстраняется, оставляя после себя запах дыма и костра. – Я уверен, ты станешь отличным истребителем!       – Благодарю Вас за веру, Ренгоку-сан, – механически повторяет Маэ. Пламя подбирается все ближе, окольцовывает лодыжки и ползет выше, по голени и коленям. Наверное, Ренгоку-сан чувствует, что она близка к отключке, а потому поднимается на ноги и произносит:       – Что ж, еще удивимся, Асахина-чан!       У Маэ не хватает сил на то, чтобы произнести что-то в ответ. Она сгибается в три погибели и невидящими глазами смотрит на то, как огненные всполохи мелькают в светлых волосах и полах хаори, как жидкое пламя растекается в следах, которые он оставляет. Маэ хватается пальцами за горло, дергает пиджак на груди и задыхается.       Уплывая в огненный ад ее беспокойного разума, Маэ отчаянно цепляется за иллюзию раскаленной лавы, протекающей где-то под ее ногами.       Маэ приходит в себя уже в лазарете. На нее со слезами накидывается Сума, устало выдыхает сидящая на соседней койке Хинацуру и тут же без лишних слов покидает пределы комнаты, а после приводит за собой Кочо-сан. Она проводит стандартный осмотр и заверяет девушек, что все хорошо, а после отпускает их домой.       Дома Маэ встречает встревоженная Макио, на секунду прижимающая ее к себе в объятия, и тут же отправляет ее в кабинет Узуй-сенсея. Маэ становится страшно: что ей собираются сказать или же отругать, пожурить, наказать? Шрам от ожога на щеке ноет и пульсирует, и Маэ концентрируется на нем, чтобы отвлечься от всего остального, пока идет по коридору до нужной двери. Она тихонько царапает косяк в знак своего прихода и входит после разрешения.       Узуй-сенсей выглядит серьезным и мрачным, его глаза таинственно мерцают в полумраке.       – Маэ-чан, рад, что ты в порядке, – негромко и вкрадчиво произносит Столп Звука, и из-за отсутствия привычной громкости и словечек по типу «яркий» и «ослепительный» Маэ пробирает дрожь. – Как бы ты этого ни хотела, этого разговора не избежать. Я очень надеюсь на то, что ты будешь разумной девочкой и расскажешь, что с тобой случилось.       Маэ покорно садится на скамеечку для посетителей, слегка ерзает на ней, низко-низко склоняет голову, а потом вскидывает на Узуй-сенсея взгляд, полный неприкрытого ужаса.       – Мне страшно, Узуй-сенсей, – выдыхает Маэ почти неслышно, и в ее голосе звучит тихий всхлип. – Я не могу это контролировать. Я каждый раз словно возвращаюсь обратно в то время, когда я горела заживо и не могла никому помочь. Это как лезть в высокий костер по своей воле и стоять там до тех пор, пока огонь не прожжет кожу до кости. Я даже дышать рядом с ним не могу, меня всю парализует, словно пламя охватывает меня и начинает пожирать с головой, я!..       – Подожди, подожди, Маэ-чан, – перебивает поток ее слов Узуй-сенсей; видя на ее лице неподдельную, неописуемую панику, он сбавляет напор и давление и старается успокоить. Он подсаживается ближе, осторожно приобнимает Маэ, и она поддается, утыкается носом в крепкое плечо и тихо скулит, не в силах сдерживаться. Из всего ее судорожного бормотания он цепко вычленяет самое нужное и тут же его озвучивает: – Кто тебя обидел?       Маэ дергает плечом и испуганно отстраняется, таращится на Узуй-сенсея круглыми глазами, до краев полными отчаянием, а после упрямо сжимает губы, словно никак не может их разомкнуть, чтобы обронить одно-единственное заветное имя. Она шумно дышит, как загнанная лошадь, и практически плачет, но жар, который обволакивает ее тело с ног до головы, испаряет любой намек на слезы, стремящиеся пролиться на землю. Маэ дергает ворот форменного пиджака, душащий ее, и снова вскидывает больной взгляд на Узуй-сенсея.       – Кто это был, Маэ? – практически рычит Столп Звука, неуловимым движением соскальзывает перед Маэ на пол и осторожно берет ее руки в свои. Его глаза смягчаются, когда он ловит взгляд Маэ и тепло улыбается, а после ласково гладит ее по плечу и добавляет уже значительно более вежливо: – Маэ-чан, Организация не может позволить себе оставить в своих рядах людей, которые способны… на нехорошие вещи.       Маэ чувствует, как истеричный, нервный смех клокочет у нее в глотке и забивает в легкие десятки острых гвоздей. Узуй-сенсей, кажется, считает, что кто-то мог снасильничать над ней, но это даже близко не так. Скажи Маэ, что ее до смерти напугал Кеджуро Ренгоку, многоуважаемый Столп Пламени, просто оказавшись рядом, велика вероятность того, что над ней просто посмеются и скажут не выдумывать подобных сказок, если не выкинут из рядов Организации за наглую клевету.       Маэ заталкивает себе рыдания поглубже в глотку и пробует улыбнуться дрожащими губами, но рубиновые глаза Узуй-сенсея смотрят пронизывающе, словно душу Маэ, обожженную, опаленную, хотят вывернуть наизнанку и обнажить до предела – он знает ее лучше, чем кто бы то ни было, и закономерно не верит жалким попыткам обмануть.       – Маэ-чан, я разберусь с твоим обидчиком, можешь быть уверена. Думаю, я достаточно силен для такого, – пытается зайти с другой стороны Узуй-сенсей, выискивая на лице Маэ возможный ответ на вопрос. Она горестно качает головой и судорожно втягивает носом воздух – проблема совершенно не в этом, но признаваться в истинных причинах у нее нет никакого желания. Узуй-сенсей – шиноби, и, несмотря на свой яркий внешний вид и кричащее поведение, он знает и видит куда больше, нежели все остальные. Возжелай он – и докопаться до правды не составит никого труда. Вопрос только в том, сколько усилий ему придется приложить ради того, чтобы вскрыть Маэ душу.       И Маэ решает вскрыться первая – плевать, насколько двусмысленно это звучит. Если она не выскажет то, что в ней бурлит, кипит и плавится, ей придется еще хуже. Каким бы доброжелательным и заботливым ни казался Узуй-сенсей, вместе с этим он не терял сущности жесткого и беспринципного бойца, готового пойти на все ради своей цели. Маэ знает об этом не понаслышке, а потому решает бить на упреждение – не только из-за того, что она трусливая, слабая девчонка, но и потому, что ей не хочется больше ничего держать в себе.       – Узуй-сенсей, пожалуйста, поверьте: никто не причинил мне вреда, – тихо произносит Маэ и чувствует, как дрожат ее губы, когда она одно за другим выплевывает искренние, но горькие слова. – Все проблемы в моей голове. Я боюсь огня. А Ренгоку-сан – Столп Пламени. Я не могу находиться рядом с ним. Мне страшно.       В рубиновых глаза Узуй-сенсея вспыхивает мимолетная яркая искра и тут же пропадает, погребенная под лавиной из терпкой нежности. Он знает всю подноготную Маэ, и, кажется, для него не составляет труда сложить два и два, вычеркнуть из уравнения лишние переменные и прийти к нужному выводу – к тому самому, о котором Маэ не хотела говорить, ожидая моментальной расплаты.       – Ренгоку – тот еще горячий парень, – тяжело вздыхает Узуй-сенсей, снова садится на скамеечку рядом с Маэ и приобнимает ее за плечи, прислоняя к себе. – У него иногда могут шарики заезжать за ролики, но он совсем не плохой.       – Я понимаю, – на грани слышимости шепчет Маэ и с силой жмурится, вцепляясь пальцами в форменный жилет Столпа Звука. – Я понимаю, но я не могу, это выше моих сил, я…       – Все в порядке, Маэ-чан, – Узуй-сенсей треплет Маэ по голове и кладет свою щеку ей на макушку. – Твои страхи – это не то, что можно так просто искоренить. Твое подсознание видит Ренгоку пламенем и переносит на него чувства, которые ты когда-то испытывала по отношению к огню и испытываешь до сих пор. Бороться с воспоминаниями не так уж-то и легко, но ты, Маэ-чан, молодец, что пытаешься.       – Я-я… – бормочет Маэ, отчаянно прижимаясь ближе к источнику надежности и стабильности, которым для нее предстает Узуй-сенсей.       – Я поговорю с Ренгоку и попрошу его по возможности поменьше контактировать с тобой, – тихо говорит Узуй-сенсей и мягко гладит ее по плечу, а после неожиданно ловко перетаскивает ее к себе на колени и заключает в кольцо объятий. Уши Маэ вспыхивают, как и щеки, и она стыдливо прячет лицо на широкой груди, словно это помешает кому-то уловить ее смущение.       – Спасибо, Узуй-сенсей, – на грани слышимости шепчет Маэ и прислушивается: за мощными ребрами гулко бьется большое сердце, старательно выполняющее свою работу. Уютные, теплые объятия становятся чуть крепче, а сердце внезапно ускоряет свой бег – и это чертовски странно для шиноби, который умеет идеально контролировать свой организм.       – Тенген, – неожиданно говорит Столп Звука, и Маэ вздрагивает от неожиданности, вскидывает на него недоумевающий взгляд и глуповато хлопает ресницами, ощущая, как в груди разливается что-то ласковое и трепетное, смывающее прикосновения губительного огня. Рядом с этим мужчиной она чувствует себя в безопасности – такой, что ее страхи исчезают, как темные тени под палящим солнцем, а сама Маэ кажется себе сильнее и увереннее, чем она есть на самом деле. – Зови меня Тенгеном.       – Хорошо, – шепчет Маэ непослушными губами и крепче сжимает ткань форменного жилета. – Спасибо за все, Тенген-сан.       – Всегда пожалуйста, Маэ-чан, – хмыкает Тенген-сан, и Маэ чувствует, как это «Маэ-чан», сказанное ласковым, заботливым тоном ввинчивается ей под кожу и гнездится прямо под ребрами, разгоняя по телу волны нежного тепла. Сердце ухает куда-то вниз и начинает судорожно биться о грудную клетку, даруя неведомые прежде ощущения.       Засыпая, Маэ чувствует, как к ее виску прижимаются сухие губы.