Стань моим папочкой

Она какая-то ненормальная, честное слово. Чёрт, ей семнадцать лет, что с ней не так? Почему Аарон? Почему взрослый мужчина с которым двадцать лет разницы? За ней наверняка ухаживает добрая половина старшей школы, наверняка там есть не один красавчик, о котором мечтают все девчонки. Влюбилась бы в одного из них, прогуливала бы с ним уроки в кино, делала парные татуировки, о которых потом сотню раз пожалеет, и без устали целовалась. Но она какого-то черта вцепилась в Аарона всеми своими наманикюренными пальчиками и отпускать, кажется, вообще не планирует. И вот Аарон не понимает, как на это реагировать. Это просто детские шалости с её стороны? Это как когда детишки влюбляются в любимого экранного героя, обклеивая его портретами все стены и воздыхая о нем ночами? Или она серьезно? Аарон чувствует себя идиотом только потому, что позволяет ей собою вертеть. Ведёт себя рядом с ней как школьник, хоть анекдоты пиши. Но ведь дело здесь в чем? Сара нравится Аарону. И не как ребенок, а как женщина. А учитывая то, что он взрослый мужчина, которому уже давно не нужны никакие интрижки и дурацкие однодневные отношения, он не может ей признаться, не может забрать её себе. Потому что ей, чёрт возьми, да, снова, ей всего семнадцать лет. И сейчас он усмехается, сидя на её кухне, потому что и дураку ясно, что вся эта чушь с ужином была специально подстроена ею. Ещё и мама ей подыгрывает, сумасшедшая семейка, честное слово. Как только Вишня хлопнул дверью, в доме повисла звенящая тишина. Ему хочется вслух смеяться с абсурдности этой ситуации. Его что, в заложники сейчас взяли? Или она действительно думает, что может играть с ним, как с маленьким ребенком? Сара... Ему тридцать семь. — Слушай, Аарон, — игриво протягивает Сара, откладывая всю посуду и медленно подходит к Аарону, крадётся, как кошечка. — Раз уж так вышло, что мы остались дома вдвоем... Её прерывает его громкий и хриплый смех, который он больше не в силах был сдерживать. Он смеётся так громко, что она инстинктивно делает пару шагов назад, глядя на него и хмуря свои подкрашенные бровки. — Я что-то смешное сказала? Его смех её обижает. Какого черта вообще? Она тут перед ним бёдрами вертит, строит чёткий план по его соблазнению, мать из дома выпроваживает. А он что? Смеётся? Серьёзно? Интересно знать, что его так рассмешило? Её полуголая задница или соски, что чуть ли не разрезают ткань тонкой майки? Что именно, Аарон? Он переводит дух, опускает голову, потирает переносицу и тихо хмыкает: какой же абсурд... — Нет, Сара, ты не сказала ничего смешного. Он такой серьезный, что она вообще не понимает. Только что он смеялся, сейчас говорит ледяным тоном, но при этом настолько расслабленно сидит на стуле, что кажется, он абсолютно не заинтересован в происходящем. Какого. Хрена. Происходит? — Тогда почему ты ржешь, как конь? Ей вот только осталось оттопырить нижнюю губку и расплакаться, настолько сильно она сейчас обижается. Ну честное слово, ребенок. — Как кто? — поднимает брови Аарон и старается не засмеяться снова с того, как мило обижается эта малышка. — Как конь. Сара стоит, сложив руки на груди и невероятно смешно хмурит бровки, обижаясь. Как конь, вот это оскорбление, конечно. Как бы Аарону не расплакаться теперь, когда вот такие словечки в ход идут. — А ты, значит, моя наездница, да? — Я бы с удовольствием, только ты же не соглашаешься. Ведёшь себя, как ребёнок! — И всё-таки, из нас двоих ребёнок здесь ты. — Я не ребёнок! — она в миг подбегает к Аарону и тычет пальчиком в его грудь, постоянно повторяя фразу, что она не ребёнок, совершенно по-детски топая ножкой. — Ох, Сара... Он хватает её за талию и резким движением усаживает на стол. Так быстро и неожиданно, что она вскрикивает и инстинктивно машет руками, пытаясь за что-то ухватиться. В итоге она хватается за его шею, одним случайным движением притягивая его ближе. Сара в секунду теряет всю себя, когда оказывается в таком положении рядом с ним. Она сидит на столе, её колени упираются Аарону в пах, а руки аккуратно лежат на его плечах, обнимая крепкую шею. Их лица друг от друга сантиметрах в двадцати, и Сара отчётливо ощущает кончиком носа его горячее дыхание. Кислорода не хватает, ещё минута такой близости, и ей придётся вызывать скорую и подключать к аппарату искусственной вентиляции лёгких. Его запах дурманит так сильно, что она неосознанно прикрывает глаза и шумно втягивает его носом, наслаждаясь тем, как он приятно щекочет в носу. На губах растягивается совершенно глупая улыбка, а потом она резко открывает глаза, понимая, насколько глупо она выглядит. Как какая-то обезумевшая фанатка, готовая оголять грудь для автографа, а потом заклеивать это место лейкопластырем, только бы надпись не смылась. И Аарон смотрит на неё так пронзительно, что с её губ срывается рваный вздох. Проходит секунд двадцать этих переглядок, прежде чем они оба понимают, в каком положении находятся. Она на столе, он практически между её ног, она обнимает его за шею, а он все так же крепко держит руки на её талии. Дома по-прежнему никого нет, и они по-прежнему слишком сильно хотят друг друга. — Успокоилась? — тихо говорит Аарон, все так же глядя Саре в глаза. — Не могу успокоиться, когда ты рядом... Он закрывает глаза на её реплику, и она, воспользовавшись моментом, коротко целует его в губы. Но даже этого невинного движения хватает, чтобы по телам обоих прошел электрический разряд. — Нам нужно обсудить твоё поведение. — Говоришь, как папочка, который пришел с родительского собрания, — говорит Сара и сразу же усмехается, ощущая своими коленями, как с каждым её словом его член становится только больше и твёрже. — Вот именно об этом нам и нужно поговорить. — О чем? О твоём стояке? Или о том, как сильно ты хочешь меня? Кому нужно поговорить? Мне не нужно... — Сара, закрой свой сексуальный ротик! — он обрывает ее нескончаемый поток слов своим достаточно громким выкриком и стуком кулака по столу. Сара вздрогнула от такой неожиданной резкости и грубости, но когда она увидела его таким, то захотела его только сильнее. — Молчу, папочка, — тихо говорит Сара, на последнем слове прогибаясь вперёд, чтобы прошептать ему практически в губы. — Какого черта ты вцепилась в меня, Сара? Тебе семнадцать лет, живи и радуйся жизни, зачем тебе такой человек, как я? — Ты мне нравишься, разве этого недостаточно? — пожимает плечами Сара, немного хмурясь. Какого черта он спрашивает такие глупости? Да и с чего он решил стать таким моралистом? Ну, семнадцать, да, ну и что с того? — Ты же понимаешь, что у меня нет времени возить тебя на пикники, ходить в кино и театр? — Я ненавижу и то, и другое и третье, — врёт Сара, потому что понимает: ради него она готова отказаться от чего угодно. — Я детей уже хочу. — Лгун! Они оба начинают тихонько смеяться, не разрывая зрительного контакта. Его гнев отошёл на второй план, а вперёд протискивается то, что он так старательно хотел в себе убить, чтобы просто не испортить жизнь этой наглой девчонке. — Ну, ладно, могу захотеть. — Ну вот как захочешь, так и поговорим. — Сара, — он громко вздыхает и прикрывает глаза. Она совершенно непробиваемая. Неужели она действительно не понимает, на что подписывается? Да, он не преступник, не самый ужасный в мире человек. Но, чёрт, это ведь всё так неправильно. Абсолютно точно неправильно. — Аарон, я тебе нравлюсь? — Что? — он открывает глаза и щурится, пытаясь понять, шутит она или нет. — Нравлюсь или нет? Это простой вопрос, мужчина должен знать на него ответ. Нравится или нет? Интересно, а одержимость маленькой девочкой можно назвать симпатией? Или то, что рядом с ней он становится похож на дрессированного хомячка? Можно ли сказать, что она ему нравится, если он в свои почти сорок стал грёбаным романтиком, потому что теперь каждую девчонку сравнивает с Сарой? И каждая ей проигрывает. Есть ли смысл сейчас вообще отвечать ей, если он не может ей соврать? Если уже нет сил сдерживаться, смотреть на её флирт с Вишней и на то, как другие драконы на неё слюни пускают. У него нет сил больше противостоять этой маленькой, наглой, слишком самоуверенной и такой красивой девчонке. Нет сил. И он больше не будет. Он притянет её резко на край стола, в секунду разведёт её ноги в стороны, чтобы стать ближе, и ворвётся в её рот таким долгожданным поцелуем. Рваным, страстным, что переплетается с укусами и тихими стонами. Он будет крепко прижимать ее руками к себе, сдавливая талию, а она будет сильно обнимать его и оттягивать его волосы, царапая кожу головы пальцами. И они сплетают языки, она отчётливо чувствует горечь от сигарет, а его так сильно дурманит её персиковый блеск для губ. Они так долго этого ждали, что разорвать поцелуй сейчас равно сброшенной на дом бомбе, или выстрелу в самое сердце. Она ни за что не перестанет прижиматься ближе и тихо стонать в его губы, ни за что не прекратит его целовать. И прекратить всасывать его язык, кусать нижнюю губу и проводить ледяными пальцами по шее она тоже не может. Как и он не может оторваться от нее, от пухлых губ, так податливо раскрывающихся перед ним. От сладкого язычка, что непрерывно скользит по его собственному, и от горячего миниатюрного тела, что прижимается так близко, словно боится, что он уйдет. И они целуются, кажется, целую вечность, прежде чем оторваться друг от друга, прислониться лбами и начать жадно хватать воздух, которого категорически не хватает. — Это, определенно, был лучший ответ на вопрос о том, нравлюсь ли я тебе, Аарон, — шепчет Сара, оставляя на его губах парочку рваных поцелуев. Он все так же прижимает её к себе, а она обхватывает его лицо маленькими ладошками, поглаживая скулы, наслаждаясь его красотой, силой и мужественностью. — У меня есть одно условие насчёт наших отношений, Сара, — его голос снова груб и настолько холоден, что Сара понимает: он не терпит возражений. — А у нас уже отношения? — Раз ты не хочешь, — спокойно говорит Аарон, но Сара тут же закрывает его рот поцелуем, а потом тихо произносит: — Так что там за условие? Ну, насчёт отношений. — Никакого секса, пока тебе не исполнится восемнадцать, Сара. — Что? Но Аарон! Я ведь уже не девственница, какого черта? Не строй из себя папочку! — Об этом я с Вишней отдельно поговорю, — ревность пробивает током, заставляя сжать её талию чуть сильнее в порыве злости. — Ты же хотела папочку, разве нет? Она хмурится и правда не понимает, какого черта он делает. Ведь хочет же её, ну точно хочет! Сара ведь и сама прекрасно чувствует, потому что прижимается он к ней слишком близко. Чего тогда устраивать детский сад? Никакого секса до восемнадцати... И никого не волнует, что восемнадцать ей только в августе, да? Это ж столько времени ещё ждать! — Но Аарон... — Это был не вопрос, Сара. И ответа он не требует. Но чтобы твой девичий мозг не вскипел в раздумьях этой ночью, я тебе объясню. Ты ребёнок, Сара, хочешь ты этого или нет. А я перестал быть отморозком несколько лет назад. До твоих восемнадцати как раз есть время понять, чего ты действительно хочешь от жизни. Потому что если я интересую тебя только в плане секса, то это точно не нужно ни тебе, ни мне. Отныне ты — моя. А вот теперь мы посмотрим, нужно тебе это или нет. И она улыбается. Чёрт, как же глупо после таких слов улыбаться, но... она счастлива! Действительно счастлива, понимая, что он заботится о ней. Понимая, что отныне они вместе, что теперь она сможет постоянно целовать эти губы, крепко его обнимать и не скрывать ни перед кем их отношения. Чёрт, отношения! У неё с Хиллом отношения! И она не скажет ему сейчас, что она жить без него не может, потому что он в чем-то прав, до этого момента в ней преобладало к нему физическое влечение. Но только до этого. Пока она не оказалась так близко к нему. Пока он снова не притянул её лицо к себе и снова не стал целовать так страстно, что кружится голова. А секс... с этим Сара разберётся чуть позже. Не до августа же ей ждать, в конце концов.