Не лезь, дебил, оно тебя сожрёт!

Нокфелл, штат Вирджиния. 1982 год, июль. Крадясь по тёмным коридорам, освещаемым лишь светом редких факелов, некто, облачённый в мантию до самых каменных пыльных полов, всё ближе и ближе продвигался к своей цели. Изредка он останавливался, прислушиваясь ко всему, что его окружало: мантия при ходьбе достаточно сильно шуршала, из-за чего ощущение преследования будто молотом об наковальню ударяли по его сердцу, готовому выпрыгнуть из груди от страха быть пойманным. Несколько раз он хотел остановиться и развернуться, не делать того, что задумал. Каждый шаг давался с трудом, он еле совладал с собой чтобы продолжить идти дальше, в мыслях он успокаивал себя, думая только о цели, только о ней. Его трясло, он то ли потел, то ли сох от леденящего ужаса, ещё даже не задумываясь о последствиях. Старик его вряд ли простит. В это время здесь обычно никто не ходит, потому что именно ТУДА никто не заходит, да и к тому же днём Ему нужно общаться с прихожанами. Но всё равно было страшно. А вдруг его поймают? Вдруг кто-то зайдёт проверить ЭТО МЕСТО, и его поймают? Такие мысли он пытался подавить, выкинуть из головы, надеясь на лучшее. Его быстрые, но осторожные шаги гулким эхом отражались от гладких стен, освещаемых потрескивающим огнём факелов: паутина, пыль, непонятные иероглифы, знаки, различные странные рисунки… Он видел это уже много раз, но не особо вникал в их значение. По мере приближения к цели, рисунки становились всё менее знакомыми и более мрачными. Его раздвоенные тени бегали по высоким, но узким, душным коридорам. Нужно взять себя в руки и закончить начатое, он не может сейчас отступить, сейчас, когда он прошёл больше, чем половину пути, нет, нельзя. Его карие глаза сверкнули в свете факела, отражая в них огонь. Вот и ОНО. Огромная деревянная дверь почти до самого потолка, обрамлённая железными вставками и узорами, вела туда, где хранилось то, что ему нужно. Он очень долго обваливал этот план у себя в голове, очень долго ждал подходящего момента, собирался с силами. И вот наконец-то предоставилась возможность. Остановившись, прислушиваясь ко всему, фигура в мантии собирала всю свою волю и смелость в кулак. Сейчас нужно быстрее брать то, что нужно и уходить. Слегка окаменевшими, дрожащими руками он достал из-под мантии большой ключ со странными зазубринами, каких нет на обычных. Этот он сделал сам совсем недавно, когда произошёл тот самый подходящий момент. Ему удалось подобраться к оригинальному ключу этого полоумного старика и сделать слепок, он сделал его, полностью идентичный оригиналу, подходящий. Этот ключ может открыть дверь. Он хоть и испытывал страх, больше сейчас в нём было гордости за самого себя, что он смог всех перехитрить, он смог это сделать. Никто ничего не узнает и не заподозрит. Никто. Аккуратно, стараясь не издавать лишних звуков, он вставил ключ в скважину и провернул его, из-за чего раздалось несколько гулких грубых щелчков, заставивших его состроить гримасу и сжать зубы, затаив дыхание, будто это могло помочь убрать звук. Он открыл замок. Немного погодя, он решил приступить к открытию самой двери, что было ещё сложнее: дверь, как он и предполагал, оказалась достаточно старой, как и петли, на которых она висит, а значит, будет скрипеть. Вобрав в себя побольше воздуха, он, напрягшись, стал потихоньку открывать дверь: нужно было её слегка приподнять, чтобы было меньше трения между петель. Но шума в начале всё равно не избежать. Потянув её на себя, раздался небольшой грохот, а затем скрип и кряканье старого иссохшего дерева и петель. Чуть больше минуты спустя, ему удалось открыть дверь на такое расстояние, чтобы он мог пролезть внутрь, не оставляя проход открытым нараспашку, он по-прежнему беспокоился о том, что будет замечен и пойман. Так спокойнее. Наконец, он вошёл в комнату. Было тяжело в ней что-либо разглядеть, поэтому он полез за фонарём, припрятанным в мантии, но, не удержав толком прибор в онемевших руках, тот грозился с грохотом и звоном упасть на весь этот пока плохо разглядываемый завал. Но фигура в мантии успела поймать его вовремя, лишь немного звякнув чем-то. Замерев, и задержав дыхание он снова прислушался – тишина. Осветив фонарём комнату он поначалу даже несколько удивился: комната была буквально завалена всяким наверняка полезным хламом, чего только здесь не было: полки ломились от очень пыльных, вероятно, очень старых книг, в которых точно было то, что ему нужно, на столах стояли различные статуэтки и непонятные причудливые предметы, шкафы были набиты склянками с непонятным содержимым… Забыв о цели и осторожности, в приступе любопытства он начал бродить по комнате, разглядывая абсолютно всё, пренебрегая тишиной. "Любопытство убило кошку, — подумалось ему. — Хотя, моё поведение больше походит на собачье." Спавшая светлая прядь волос мешала обзору, и он заделал её за ухо. Проходя мимо книжного стеллажа, освещая его фонарём он разглядывал корешки книг, подписанных знакомым для него языком, он даже понимал основное содержание названий, хотя часть слов оставалась для него неизвестной. "Я никогда не смогу выучить и половины енохианского... — проговорил он про себя. — Мой сын никогда не будет в это втянут." Глянув на другой стеллаж, его взгляд остановился на том, чего ему не стоило видеть: в многочисленных банках и полупрозрачных, запылённых сосудах плавали заспиртованные глаза, кое-где был палец, похоже, человеческой ноги и всё в том же духе. Ему определённо не стоило этого видеть. Сдержав позыв рвоты, он отвернулся и отошёл подальше от полок, запнулся за какую-то коробку, создав шум, остановился, прислушиваясь. Дойдя, наконец, до высоко столика, походящего на подставку для чтения книг, что находился в самом центре комнаты, он заметил то, что ему действительно было нужно – двустворчатый ящик с очень важным для этого места предметом. Этот ящик был не простым чехлом от пыли и посторонних глаз, и он это знал: разрисованный непонятными знаками и узорами, окаймлённый с краёв древнейшими языками, коих он толком не знал, ящик скрывал в себе проклятье, сдержать которое в силах могли только эти узоры. Он знал, что нужно быть крайне осторожным с этой штукой – она опасна, и если что-то пойдёт не так… В этот раз отец не будет помогать ему. Он не стал долго разглядывать коробку, желая поскорее достать желаемое и убраться, пока его и вправду не поймали. Зажав фонарик между зубов, он прокрутил щёлкающий замочек, подождал и открыл ящик: яркий красный блик осветил его смуглое лицо – это был какой-то огромный, криво отшлифованный кроваво-красный камень на обложке старой, тиснёной золотом книги, он переливался под светом фонаря, создавая на ближайших предметах алые отсветы – будто он сам светился. Фигура замерла – камень так и сиял, привлекая к себе всё внимание – он засмотрелся. Тряхнув головой, он ещё раз напомнил себе о том, что нужно быть КРАЙНЕ осторожным с этой штуковиной. Выудив из ящика эту, надо сказать, не самую лёгкую книгу размерами превышающими нормальные размеры книг, пусть даже таких древних, он аккуратно открыл её – внутри было так много информации, текст пестрел латиницей, рунами, греческим и другими языками, о которых никто из нормальных людей даже не слышал, на полях и по центру страниц виднелись зарисовки существ с библейских и не очень мотивов, алхимических соединений, там было то, что могло сделать его богатым и счастливым, то, что могло дать ему ВСЁ… В спешке листая старые, пахнущие пылью жёсткие страницы, он всё больше желал не ограничивать себя и забрать книгу целиком, но всё же он понимал, что его алчность его же погубит, нужно держать себя в руках. Он останавливал себя, концентрируясь на цели. Тяжело искать иголку в стоге сена. "Почему здесь никогда нет чёртова содержания?!" Хотя, о каком содержании может идти речь? Слишком многого он хочет, со смешком одёрнул он себя, вперясь в книгу немигающим взглядом. Да. Да, это то, что ему нужно, это подойдёт, наконец-то… Прижав ладонью одну из половинок книги, другой рукой он потянул другой конец второй половинки, с хрустом вырывая огромную страницу. Наконец-то, он получил что хотел. Сейчас нужно лишь поскорее убраться отсюда, после всего, что он прошёл всё не может просто так взять и разрушиться, пойти не по плану. Он считал дело завершённым. Но он слишком рано радовался. Кто знал, что, запирая книгу обратно, ЧТО-ТО помешает ему сделать это до конца, оставив маленькую щель, через которую ЭТО выбралось? Кто знал, что Он будет проходить мимо и заметит открытую дверь? Кто знал? Но самое главное то, что ларец с проклятой книгой не был закрыт до конца, а это значит, что сейчас все те многочисленные символы абсолютно бесполезны – так, каракули трёхлетнего ребёнка. Книга пропала. И эту пропажу припишут тому, кто прокрался в эту комнату, даже если при нём и не оказалось «украденного» кроме единой страницы. Он ему не поверит.

***

Тем же днём, в церкви Фелпсов, некоторое время до этого. В свете цветного мозаичного витража с изображением святых, на одной из удалённых от алтаря скамеек сидела молодая женщина лет тридцати, на ней простенькое бирюзовое платье ниже колена, а волосы собраны в аккуратный тугой пучок. Прикрыв свои глаза, обрамлённые тёмными кругами, она молилась про себя, приложив ко рту сцепленные в замок руки. Ещё слишком рано, поэтому из прихожан она здесь одна. Молясь, она знала, что её ДОЛЖНЫ услышать, ОБЯЗАНЫ, в каких бы страшных грехах она ни была виновна. Кстати, о грехах… — Добрый день, миссис Пакертон, — рука легла на её плечо. Она догадывалась, кому принадлежит эта рука. — Добрый день, отец Фелпс, — произнесла она, оборачиваясь на священника. К отцу Фелпсу подбежал светловолосый мальчонка лет четырёх, хватаясь за его руку, таким образом привлекая внимание. Он принёс цветы, что растут около церкви. — Охо! Кто тут у нас? — со смехом проговорил отец. — Здравствуй, Трэвис, — добродушно поздоровалась с ребёнком Пакертон, слащаво улыбнувшись. Трэвис не ответил, подозрительно и несколько напуганно косясь на неё, прячась за подол рясы, затем он почти сразу убежал, оставив цветы на одной из скамеек. — Мой внук несколько застенчив. Господь простит его, — не совсем серьёзно сказал отец. Пакертон понимающе промолчала. — А где ваш сын? Чем он занимается? Фелпс будто что-то вспомнил, его глаза нехорошо блеснули, но всё же ответил: "Кеннет всё также помогает мне здесь, в церкви, ему пока трудно, но он справится. До сих пор немного бунтует, но, — уголок его губ едва заметно дёрнулся, — я это сразу пресекаю в нём. Думаю, пойдёт по моим стопам – семейное дело." Пакертон одобрительно кивнула. — Как ваш муж? — неожиданно спросил отец Фелпс. — Ничего не изменилось, — слегка потупившись ответила Пакертон. Её сияющее лицо сменилось тревожным. Фелпс промолчал, ожидая дальнейшего рассказа. — Ему не становится ни лучше, ни хуже… Он… Просто лежит, прикованный к этой дурацкой кровати, подключённый к этим дурацким аппаратам… Но ничего не меняется. В голове Пакертон раздался какой-то треск, неясно, что могло стать его причиной. Она сочла лучшим проигнорировать его, но треск продолжался. А она продолжала игнорировать его. — Будем надеяться на лучшее, пути Господни… — Неисповедимы, да, — нервно перебила его Пакертон. — Но почему же так случается, что я прихожу сюда молиться за своего мужа каждый день, но ничего не происходит? — Она стала говорить громче, возвышаясь над Фелпсом. — Я молюсь каждый день, но ОН не слышит меня, у меня нет сил терпеть это. Это бесполезно! Ему не становится лучше от моих молитв. Ему не становится лучше, — повторила она ещё раз, убеждаясь в правоте своих слов, пытаясь отвлечься от треска в голове, мелкого, но назойливого, медленно сводящего с ума. Пакертон и сама удивлялась тому, что так спокойно могла говорить о таких вещах в церкви. Фелпса же удивило то, как быстро она перешла на повышенный дерзкий тон: Пакертон – спокойная, сильная женщина, которая теперь, вероятно, совсем отчаялась после того что произошло с её мужем. Не стоило спрашивать её об этом, видимо, не задался день. Немного умерив пыл, женщина отвернулась, уставившись на свои руки, уложенные на коленях. Она всё ещё игнорировала треск, пульсирующий в голове, словно копошащийся червь. Недолго думая, священник наклонился над ней и прошептал на ухо: «В таком случае, если вы считаете, что Бог не слышит ваши молитвы, помолитесь тому, кто услышит.» Затем, всё также наклонившись, расплылся в самодовольной улыбке, и только потом пошёл по своим делам, очень быстро куда-то пропав, оставив Пакертон подумать над его словами. Они оба поняли друг друга. Пакертон по каким-то причинам была почти не удивлена, что отец Фелпс может думать о ТАКИХ вещах, да ещё и в самой церкви, перед ликами святых, будучи священником. Но, поразмыслив, она почему-то решила для себя, что это рациональное решение её проблем. Тогда она снова стала молиться. Она молилась не Богу. Воздух в церкви будто наэлектризовался, стал спёртым, тяжёлым. Одни образы святых будто с укоризной смотрели на неё, другие опечаленно глядели куда-то, потупив взгляд. Словно какая-то вибрация исходила от витражного света, чувствовался чуть ли не зримый контраст святости места и образа молящейся с тем, о чём она молилась. Закончив свою молитву, Пакертон, словно только что очнувшись ото сна, огляделась вокруг. Какие-то странные ощущения гложили её, но вместе с тем чувствовалась некая лёгкость и свобода. Треск пропал, будто его и не было, голова не болела. Собираясь уже уходить, а дома попытаться избавиться от этого мерзкого ощущения, забыть о случившемся, проигнорировать странное поведение отца Фелпса, она спешно обернулась влево, где должна лежать её корзинка для овощей, что она каждый день покупает на местном рынке сразу после похода в церковь – рядом с корзинкой, озарив её лицо кроваво-красным бликом, лежала какая-то книга, по размерам чуть больше учебника математики и точно влезет в её корзинку, тиснёная золотом, расписанная непонятными знаками. Свет, исходящий словно от самого камня, завораживал, и что-то внутри женщины подсказывало ей взять эту книгу, пусть даже она не знала, откуда она тут взялась, и чья она – неважно. Её молитвы услышаны. Нокфелл, штат Вирджиния. 2001 год, октябрь, настоящее время. — Мелочи не найдётся? — ни на что не надеясь спросил Сал, пихая руки в карманы чёрной удлинённой куртки и оглядывая стемневшую улицу. Джонсон устало глянул на него – в нём не осталось гнева, он слишком долго ждал, когда Сал решит вопрос с ремонтом своего Кавасаки и, наконец, перестанет трепаться с Чарли о всевозможных пустяках, лишь бы оттянуть время и позлить Ларри. Но раз он обещал Генри о том, что приведёт его сына буквально за ручку домой к восьми вечера, значит, он так и сделает. Мелочи у Ларри не было. Что ж, до дома можно дойти и пешком, не так уж это и далеко. Наверное.

***

— Придурок ёбнутый! — выкрикнул Ларри, злясь на Фишера. — Ахахах, мне нужен твой собачий мозг! Грррааа!!! Сал брёл по улице за раздражённым и уставшим после тяжёлого учебного дня и не менее тяжёлого начала вечера Ларри, нелепо вытянув руки вперёд на манер зомби. Зомби, у которого есть несколько выходных: сегодня и два дня после завтрашнего. Один из первых выходных должен был быть только завтра, но он отпросился у Эшли поменять дни, так как сегодня у него семейный ужин, а завтра он отработает. Казалось, его совсем не беспокоит тот факт, что они опоздают. — Хватит уже выпендриваться, мы опоздаем на ужин, а всё из-за тебя! — ворчал Джонсон. — Почему из-за меня сразу? — будто искренне не понимал Сал. — Потому что это ТЫ болтал чуть ли не пол часа с Чарли! Потому что Я обещал Генри привести тебя домой! МНЕ приходится отвечать за тебя, а ты так подставляешь меня! — начал было истерить Ларри, тут же прервав самого себя, успокаивая в мыслях. — Блять! Ну вот опять!.. — злился он на себя. Сал сделал вид, что не слышал его обвинений. Пройдя с десяток шагов в полнейшем молчании, Фишер резко остановился: "О нет, Луна!" — крикнул он, протягивая сжимающуюся руку куда-то вверх, а вторую приложив к груди. Ларри проигнорировал. — Аргх! Кажется… Я… Ааааа… Ааа!!! — согнувшись, он кряхтел, имитируя нежить. Больше было похоже на сердечный приступ. Благо, уже стемнело, и последний встречный прохожий наверняка уже дошёл куда нужно, так как тёмные улицы не излучали даже мысли о тепле. Джонсон лишь ворчал про себя, желая поскорее добраться до дома – они могли опоздать на сегодняшний ужин, а расстраивать маму и дядю Генри не особо хотелось. К тому же, собирался дождь. И он был голоден. — Почему ты до сих пор человек? — Фишер до того искусно сымитировал удивление, что Джонсон, до этого особо не вникающий в его баловство, услышав что-то новое краем уха, повернулся. — А? — Ты должен был обернуться ещё тогда, когда луна осветила твою косматую бошку. — Чего? — Ты оборотень. А сейчас полнолуние, — он будто пытался рассказать больному амнезией о его жизни, — и ты должен был обернуться в мохнатое чудовище… — Иди нахер, я тебе не волчара, — сказал Джонсон и отвернулся, бредя дальше. — Ну да, ты псина, ахахахаха!!! — взорвался от смеха в голос Фишер. Ларри шутку не оценил, продолжая идти. Грозовые облака постепенно закрывали Луну, улицы мрачно пустовали, было тихо – становилось не по-себе и жутковато. Холодный октябрьский, липко-влажный ветер обдул лица и оголённые шеи парней, заставляя, ёжась, кутаться в воротники курток и шарфы, прячась от холода. — Блять! — выругался Джонсон: Сал, отвлёкшись завязыванием шарфа, споткнулся о свои же петляющие ноги, резко и ненамеренно толкнув Ларри, отчего тот немного испугался – настолько тёмные улицы настораживали его сейчас. — Хах, прости, просто нога… отвалилась, — глумливая и глуповатая ухмылка Фишера в свете фонарей казалась жутким оскалом, Ларри даже передёрнуло немного. — Смотри куда прёшь, — поскорее отвернувшись от него, изо всех сил стараясь не придавать игре воображения значения, уже тише буркнул Ларри. — Достался же брат-недоумок… — Эй! — немного с наигранной обидой возмутился тот, приостановишись, а затем поспешил догонять Джонсона. Дождь накрапывал всё сильнее, ветер свистел, колыша деревья – те неприятно скрежетали об обшивку домов, да и просто от самих веток и ветра был мрачный гул. Казалось, куда ещё хуже, но шагов Сала Ларри больше не слышал за своей спиной. Осознав это, он решил позвать «братца-идиота». — Эй, придурок, ты чего там встал? — прокричал он Салу, который стоял метрах в шести от него. — Мы опоздаем, а если опоздаем… — Подожди. Слышишь?.. — Сал указал рукой на заворот в тупик через дорогу, рядом с кафе, где он часто покупает еду у Ким, и магазином со всякими фанатскими товарами. В том магазине подрабатывает Кенни, бородатый байкер с косичками. — Ты это слышишь? — он продолжал вглядываться во тьму, не убирая руки. Ларри тоже прислушался. Был слышен только стук дождя о шифер крыш и... — Ничего я не слышу, идём уже. — Нет, только что прогремело. В том закоулке через дорогу и вправду что-то громко шуршало, будто возясь с мусором, и Ларри это слышал, но не хотел обращать внимания, ему не особо хотелось знать, что же в том тёмном месте, куда лучше не стоит заглядывать в такое позднее время суток – он смотрел ужастики. Фишер пересмотрел больше ужастиков, но даже базовые уроки по типу «не ходи один в подвал в полночь, если оттуда слышен шум» не дали результатов. И он начал действовать. — Мне интересно, что там такое, — натянув страшную ухмылку, сказал Сал. — Эй, Лорри, я иду туда, — подтрунивал он Ларри. — Пойдёшь меня спасать, если это не кошка? Ларри лишь нервно вздохнул, пряча руки глубже в карманы уже намокшей от дождя куртки, в то же время злясь на этого дурака. И всё же он стоял в ожидании чего-то, замерев на одном месте. Пусть идёт, ничего же не произойдёт? Наверняка это просто голодная кошка, или ветер сдул какой-нибудь мусор. Максимум бездомный. И всё же что-то его напрягало. — Не лезь, дебил, оно тебя сожрёт! — крикнул он Салу, гиперболично приближающемуся в сторону мусорных баков. Он крикнул это из шутки, но ему не было смешно. Тут же сморщился, цокая мыслям в голове. Дождь неприятно мочил одежду, ветки неприятно скрежетали, ветер неприятно трепал волосы… Хотелось уйти домой, где сухо и тепло. Фишер, по-прежнему улыбаясь, почти перешёл дорогу этого маленького, тёмного и неуютного квартала, считая, что из этого выйдет что-то весёлое. Сейчас он зайдёт туда, где его не будет видно, а потом напугает Ларри. Джонсон стоял, задумавшись над чем-то. — Идём уже, — серьёзно сказал Ларри. Но Фишер шёл дальше на странные звуки. Тогда он просто решил идти дальше, оставив братца наедине с мусорными баками. Как только Сал заметил, что его розыгрыш срывается, то остановился, глядя вслед Джонсону. Затем он подумал и побежал догонять его, оставляя мусор и того, явно, кота, что шумел им, в покое. — Подожди!