Петрикор

У него — фарфоровая кожа и широкие полупрозрачные брови вразлет. В его больших, наивно распахнутых стеклянных глазах — вся грусть этого безнадежного мира. Тихие шорохи, шепотки откуда—то со стороны... Он не двигается. Голова на шарнире чуть опущена на левое плечо, длинная вьющаяся челка уложена волосок к волоску. По ту сторону стекла — темная драпировка, небрежно накинутая на купол, отгораживающая куклу от посторонних глаз. Ненадолго. Высокий жесткий воротник колет нежную шею. Или это всего лишь фантомное чувство? Ведь у него — только местами слегка потертое от времени, едва шершавое фарфоровое покрытие. Тонкая пленка, в которой заточена настоящая душа живого человека. Он хочет верить, что это нечто, похожее на кожу. Хочет верить, что может чувствовать дуновение сквозняка по деревянному полу своими голыми ступнями, что тонкие, но прочные ремешки натирают запястья. На самом деле, конечно же, нет. Никто не придёт, не скинет с него удерживающие на месте путы, не поможет выбраться из этого бездонного кокона темноты и пустоты. Он слышит, как за занавесом шаркают шаги. Его хозяин. Эти звуки он узнаёт сразу, потому что это то, что он слышал за последние лет десять каждый день с момента, как он впервые увидел этот чердак. Пыльное, укрытое коркой старины место — вот и весь его крохотный мир. Мужчина лет шестидесяти на вид резко сдергивает плотную ткань со стеклянного купола, под которым, восхитительное даже в своей неподвижности, застыло лучшее его творение. — Чимин, — мозолистая рука со вздувшимися венами ложится на стекло, — мой Чимин. Сегодня не так уж много людей хотят тебя увидеть. Мне кажется, — вздыхает тяжело, отходит к противоположной стене, — что скоро мы с тобой расстанемся. Кукла не знает, что такое паника. Ей не знакомо само это слово. Но что же трепещет так отчаянно в груди?.. Его владелец с силой опускает рычаг, встроенный в стену, и Чимин слышит лязгание цепей, поднимающих купол вверх. Он знает, что выпрямиться будет правильным решением. С этого начинается каждый его вечер. Хозяин приближается темной фигурой, выплывает из полумрака. Подходит близко—близко, сжимает хрупкий подбородок двумя пальцами, заглядывает в застывшие глаза: — Пожалуй, сегодняшний вечер должен быть особенным, как считаешь? — Да, мастер, — отвечает ровно его лучшее творение. Желтоватые пальцы скользят по острой скуле, обводят брови, ползут к корням волос. Растрепывают идеальную челку. Его хозяин ничего больше не говорит, только смотрит своими красными с прожилками глазами. Развязывает, словно нехотя, тесемки простой льняной рубашки на чиминовой груди. Ослабляет ремешки на запястьях, позволив кукольным рукам безвольно упасть вдоль тела. Чимин молчит и внимательно наблюдает, совсем не моргая, из—под густых длинных ресниц. Белая ткань оголяет четкие контуры пресса, безволосую гладкую грудь, выпирающие до невозможности эстетично бледные ключицы. Линии шарниров не кажутся чем—то противоестественным, они часть этого пустоголового мальчика на веревочках. Шея немного поцарапана — две длинных неровных отметины от ногтей. Один из посетителей однажды позволил себе слишком много, забыв на секунду, что Чимин не человек. Ему не было больно, он просто не понял этого порыва. И простил, конечно же. Он не человек, но его идеальная копия. Он говорит, думает, чувствует. Видит, слышит, реагирует. За одним лишь исключением — в его груди ничего нет. Ведь если бы там что—то было, заходилось в стуке, замирало бы в моменты, когда с его импровизированной клетки каждый новый вечер сдергивали блэкаут — он уже не был бы марионеткой. Хозяин тем временем продевает его руки в широкие рукава чёрной шелковой рубашки. Широкий вырез прямо до солнечного сплетения, длинные ленты. Украшает его глаза крошечными переливающимися камешками в самых уголках. Протирает спиртом губы, накладывает блестящий жидкий гель. Чимин не сопротивляется. Он знает, что после всех этих действий ещё некоторое время проведёт перед зеркалом, рассматривая каждую деталь на себе. А потом точно так же его будут рассматривать гости, что приходят ради этого каждый вечер. И он будет танцевать для них. Там, на идеально ровной спине, между его лопаток — едва заметный серебряный ключик, что запускает механизмы внутри него. Это — созданная на заказ система, проведённая сквозь все его искусственное тельце, заставляющая его двигаться под музыку, что, кажется, играет в самой его голове. Чимин не знает, как так получилось, но каждый раз, когда его заставляли танцевать, это была новая мелодия. И она никогда не повторялась. Иногда медленная и тягучая, иногда — рваная, напряженная, она продиралась сквозь застоявшийся воздух ввысь и звала куклу за собой. Но волшебство заканчивалось в тот же момент, когда заканчивался трехминутный завод. И вот наконец он стоит там, на небольшом возвышении, укрытый полумраком. Так, что виден только его невысокий изящный силуэт. Перед ним собирается его аудитория. Женщины, мужчины в разноцветных масках на пол—лица, у кого—то покрытых драгоценными камнями, у кого—то — роскошными перьями. Для этих людей он, Чимин — это праздник, подарок, способ разбудить то чувство, когда по коже — стаи мурашек от того, как же невыносимо прекрасно это создание человека. Его стеклянные глаза невероятного светло—голубого оттенка смотрят, но не видят. Сегодня он будет танцевать так, как никогда до этого. Три поворота ключика — и его захватывает в свой плен музыка. Он ведёт тонкой рукой, представляя, что может, действительно может чувствовать кожей легкое скольжение шелка. Голова следует за раскрытой ладонью, сильные ноги сгибаются в коленях — и он подскакивает в воздух, крутится заведённой марионеткой, перебегает с места на место, разворачивается и падает, падает на деревянный пол. Подбирает ноги, сворачивается клубком. И тает оттого, насколько пронзительный его собственный танец. Музыка словно пронизывает каждую его клеточку, страдает вместе с ним, его никем не понятая душа просится на волю. Глаза зачарованно поблескивают при каждом повороте его головы, волосы взметаются в такт его резким движениям, он снова прыгает, поджав ноги и запрокинув голову, пытаясь обнять весь незнакомый ему мир, что за этими стенами, всех, кто пожирает его взглядами. И тех, кого он никогда в своей жизни не встретит, наверное.