Петрикор

Дождь сегодня льёт, как из ведра. Чимин сидит неподвижно на не заправленной кровати, перебирает пальцами пряди волос, густыми завитками спадающие на шею. Серость этого дня уже пробралась сквозь прозрачную поверхность оконного стекла в комнату, укрыла едва видимой пеленой грусти небольшую фигурку в ворохе белоснежных одеял. «Тише, тише, маленький... Говори со мной, не молчи...» Глаза открыты широко, и смотрят, смотрят, смотрят... Заглядывают в прошлое. Было ли ему лучше там, под куполом? Он не знает, не уверен. « Ты такой приятно—прохладный, получится ли у тебя погасить огонь в моем теле? Давай проверим...» И фарфор скользит по мягкой коже, твёрдые подушечки пальцев поднимаются от коленей по упругим бёдрам выше, выше... Тяжелые капли взрываются, касаясь металлического подоконника. Чимин любит. Любит осеннюю непогоду всей его кукольной душой, замирает каждый раз, как слышит густые громовые раскаты. И пусть пуховые одеяла не греют, он все равно будет продолжать каждое утро накрывать ими свои хрупкие плечи. Чонгук заглядывает под его ресницы, ищет чистую, ничем не приправленную неодушевленность — и не находит. Там, под небесно—голубой поволокой — только слепое обожание, доверие и эхо наивного вопроса «Что дальше, хозяин?». Чимин, может, совсем не живой, но умеет чувствовать почти всю гамму человеческих эмоций, и даже несколько глубже, чем способен себе представить парень, гибко нависающий над распростертой на кровати марионеткой. Нечто, что больше его самого, нечто, заставляющее Чимина обводить контуры напрягшихся мышц пресса, касаться пятен легкого румянца на чужих скулах, трогать трепетно узкую дорожку волос чуть ниже пупка... Безоговорочное принятие, оно как чиминов серебряный ключик, врезанный между его лопаток, приводит в движение что-то, что долго дремало в Чонгуке, и теперь просится на свободу. Но однажды светлое сменяется темным. Начинает раздражать. И человек мечется из угла в угол, мучает себя, пытает, пытаясь добиться кукольной пустоты в чиминовых глазах, что разожгла бы в нем разрушительную искру страсти. Но то и дело натыкается на нежность в ответ, награждает вывернутыми шарнирами рук в ответ на прохладную, едва шершавую ласку. Но фарфор — не кожа, неоткуда взяться фиолетовым кровоподтёкам. Такие цветы никогда не расцветают на Чимине, и это единственное, что действительно привлекает Чонгука. Однажды он перегибает палку. Не рассчитывает силу. И после очередной неудачной попытки получить долгожданное удовлетворение бьет наотмашь по кукольному лицу. В тот день один из прекрасных глаз Чимина идёт уродливой трещиной. Чимин не понимает, что он делает не так. Вечерами он танцует, вызывая в своём хозяине вожделение. После — он ласкает пальцами, губами влажное от пота тело, словно говоря «смотри, я ведь твой, только не бросай...», но в ответ находит в лучшем случае короткий вздох разочарования, да тонкую струйку сигаретного дыма из красивых губ. Чёрные глаза уже не смотрят с восхищением. Каково это, когда внезапно всем своим искусственным нутром осознаёшь, что стал вдруг не нужен?.. Чимин знает. И это знание причиняет боль. Были юбки—пачки, и разноцветные платья. Были сеткой чулки и густая красная помада на губах. Были стразы и чёрные кожаные ремешки на голое тело, воздушные облачка органзы. Темные полосы там, где его суставы соединяются шарнирами, едва заметны вообще—то. Он весь выполнен настолько безупречно, что лишь придирчивый взгляд заметит разницу. С самого начала ему не давали забыть, кем он является на самом деле. Не человек, но идеальная в своих пропорциях и формах марионетка. Неизменная. Застывшая в своём великолепии. Совсем как человек. Нашёлся первый, для кого его идеальность стала изъяном. Чонгука бесит, что эта кукла, так не похожая на всех его бездушных и безмолвных предшественников, испытывает к нему что—то. Слишком уж человечная. Одухотворенная. Живая. Он возбуждается, глядя на ее механические движения, вслушиваясь в мягкий скрип суставов, и слишком явно видит в этом танцоре куклу. Но потом... Даже неестественный холодок тела не скрадывает ощущение иррациональной реальности происходящего, и, касаясь своими губами чиминовых, твердых, недвижимых, Чонгук чувствует себя так, как будто целует человека. Под веками Чимина — само желание жить. Оно пахнет совершенно чудесно, так же, как пахнет прибитая к земле пыль, как воздух, что умывается свежестью после ливня. На месте его сердца — гулкая пустота, но в его голове — сотни мыслей и лишь одна привязанность. Чонгук чувствует это своей кожей. И, пожалуй, это — последняя капля.