Петрикор

— Что же ты наделал... Быстрым шагом приближается к постели, присаживается на самый край. Узкая ладонь поднимается было по направлению к тому, что сидит там, у самого окна, и смотрит своими стеклянными глазами на улицу, но после опускается, так и не коснувшись. Тонкий, почти прозрачный фарфор больше не светится изнутри. По худым предплечьям — длинные скачущие трещины вперемешку с витиеватыми узорами чёрной краской. На крохотных пальцах — острые сколы, мизинец правой руки оторван полностью. И по всему телу — царапины, царапины... Хосоку искренне жаль, хотя он и не может объяснить себе природы этой жалости к неживому, по сути, предмету. Но, глядя на сломленную фигурку, сжавшую коленки руками—ветками, он не может не сравнивать Чимина с потерянным ребенком, пережившим домашнее насилие. А тот с трудом поворачивает голову к вошедшему, выглядя так, будто не услышал, но почувствовал, как край кровати прогнулся под чужим весом. Выглядывает своим расколотым глазом из—под взъерошенной челки. Поврежденный механизм, вышедший из строя шарнир над острыми ключицами скрежещет неприятно, вспарывая воздух. Чонгук смотрит недовольно, выпускает чуть припухшими губами облачко сизого дыма, замерев в углу спальни. — Это не кукла, брат. Он живой, — кривится, когда выплёвывает последнее слово, словно ругательство. — Ты же знаешь, я от такого не в восторге. Не осуждай меня. Даже со всеми этими трещинами — он живой. Хосок поднимает брови в смятении. Чимин — всего лишь марионетка ведь. Бесподобный танцор, рассыпающийся по кусочкам от наплевательского отношения, а то и от жестоких побоев. От нелюбви. Больно смотреть, во что превратилось одно из самых прекрасных творений человека. — Хорошо. Я забираю его, Чонгук. Ради Бога, скажи мне, чем это ты разрисовал бедное создание? Заворачивает тщедушное тельце в простыню, стянутую с постели, и аккуратно берет на руки. Уносит подальше от пережитого, подальше от разочарования младшего брата. Забирает к себе. От Чимина — ошмётки порванных нитей, разбитые суставы и прозрачные, расчерченные сеткой трещин глаза, все так же доверчиво смотрящие на своего спасителя. «За что он меня так ненавидел?» — вопрос, заданный смирённым шёпотом, кажется, пробивает сердце Хосоку и вылетает откуда—то со спины. — Мой брат коллекционирует таких, как ты. Точнее... Эмм... Похожих на тебя. У него специфичные вкусы, — криво гнёт самый уголок рта. — Куклы, манекены, они все похожи на людей, но никогда ими не станут. В них нет ничего, просто недвижимые, обезличенные фигуры. — И он с ними делает то, что делал со мной? Хосок кладёт белую куколку с лицом Чимина на заднее сиденье своего автомобиля, и сам садится за руль. Ему просто необходимы жалкие пара секунд на переосмысление. — Да. — Он поворачивает ключ в зажигании, и машина плавно трогается с места. — Вот только он разглядел в тебе то, с чем иметь дело совершенно не привык. — Что это? — едва—едва слышно, с заднего сиденья. — Живого человека. Ему приходится буквально собирать Чимина по частям. Закрывать специальным составом трещины, шлифовать царапины, не упуская ни одной сероватой линии на светлом фарфоре. Оттирать въевшуюся краску. Он заменяет разбитый голубой глаз на такой же по размеру, только серо—зелёный, отчего Чимин обзаводится совершенно очаровательной гетерохромией. Удивительно, как это безупречное во всех смыслах, но такое хрупкое кукольное тело смогло сберечь в себе неповреждённый механизм, позволяющий ему танцевать. Он постепенно превращается в бабочку. Через тянущее, жгучее глубоко внутри, расколотое. Стоит под стеклянным коробом, босыми ногами на сыром асфальте. Ровно по центру небольшой площадки внутри частного двора. Вокруг в несколько плотных рядов — обитые узорчатыми тканями стулья с овальными спинками. Высокий забор скрывает от посторонних то, что должно быть скрыто. На глазах низенькой фигуры прямо под стеклом — чёрная атласная повязка, поверх неё — несколько небрежные пряди выкрашенной в нежно—розовый челки. Слепящая своим белым цветом рубашка ломается неровными складками в сгибах локтей. Жесткий воротник поддерживает шею сзади. Кожаный корсет на талии, обтягивающие чёрные брюки, невидимый, но почти осязаемый флёр загадочности. На спине — длинный вертикальный разрез, а там — поблескивающий серебряный ключик, врезанный аккурат в выемку между позвонками. Территория постепенно наполняется людьми в масках и вечерних туалетах. У каждого из них — небольшая программка в руках, каждый из них мечтает увидеть нечто особенное. Сама атмосфера располагает к тому, чтобы приподнять завесу таинственного, протянуть руку и коснуться сказки. О да, в этот вечер победитель будет лишь один. Удачная семерка, тот, кто заберёт главный приз. Кто выбрал для очередного мероприятия столь пасмурный день? Капли дождя одна за другой разбиваются о стекло, стекают неровными струйками, расчерчивая импровизированную клетку причудливыми линиями. Возбужденный ропот среди гостей, поднятые вверх зонты. Он стоит совсем неподвижно, когда стеклянный короб начинает медленно подниматься. Холодный осенний воздух просачивается внутрь, и танцор вдыхает полной грудью, пускает свежесть по выдуманным венам. Все же мокрая земля пахнет как—то по—особенному. Высокая худощавая фигура тенью подкрадывается сзади, касается пальцами холодного металла, ровно посередине между лопатками, и поворачивает три раза по часовой. Этот танец полностью его. Сегодня Чимин танцует свободу. *** « И ваша цена... Что ж, поздравляю! Он ваш на эту ночь...»