Поцелуй своего лучшего друга.

After all, love is a good reason to make everything go wrong. В конце концов, любовь — не самая плохая причина, почему всё может пойти не так.

***

/Найроби/       Токио.       Как же ей всё-таки шло это «имя». Едва ли не больше, чем настоящее — Силена Оливейра. Хотя, честно говоря, и то, и другое, произнесенное в разговоре, перепалке, новостях или просто пожелании доброй ночи или утра, каждый раз заставляло мое сердце ускорять ритм.       Сегодня (как, наверное, и всегда) я думала о ней всю ночь, но не у себя в комнате, а лёжа бок о бок с этой взрывоопасной, но такой потрясающей девушкой. /Флэшбэк, автор/       — Токио? — послышался вдруг приглушённый шёпот за тонкой стеной и настойчивый стук в дверь. — Токио, ты что, уже спишь?       Задремавшая было Силена вздрогнула и открыла глаза.       — Черт, Токио, ты же всегда ложишься позже всех, неужто сегодня исключение? — наконец нащупав выключатель ночника, Оливейра, жмурясь, свесила голые ноги с кровати и недовольно покосилась на дверь через плечо.       — Да кому, твою мать, вздумалось прийти и разбудить меня именно в тот день, когда я заставила-таки себя лечь пораньше?! — сорвался в ответ гневный шепот с губ шатенки.       Жалобно скрипнув, хлипкая дверь, будто извиняясь, медленно открылась.       — Прости. — на пороге показалась растрёпанная Найроби в шёлковой пижамной маечке и коротких, слишком коротких шортах (но лишь потому, что остальные были безбожно велики ей в талии. А ведь она, на минуточку, ела за двоих), — На что я никак не рассчитывала, так это на то, что мисс Даже-не-пытайтесь-уложить-меня-раньше-трёх прикорнет в полпервого.       Агата аккуратно прикрыла за собой дверь и остановилась, окинув беглым (насколько это возможно) взглядом Силену, как будто спрашивая окончательного разрешения войти. Та лишь закатила глаза и, наконец примирительно улыбнувшись, похлопала по простыне рядом с собой.       Сдвинувшись ближе к правому краю, Токио освободила место подруге, скомкав ногами одеяло где-то в углу, ибо в доме царила та ещё духота после жаркого безоблачного дня. Снова щелкнул выключатель, и на следующие тридцать секунд комната погрузилась в непроглядную темноту. — Не спалось? — вдруг всколыхнул тишину мягкий голос Токио. — Ага, — не оторвав задумчивого взгляда от потолка и не повернув головы, ответила Найроби, — Знаешь, иногда так тошно спать в одиночестве. — немного резким движением брюнетка неосознанно заправила за ухо несуществующую прядь волос, но, тут же осознав глупость совершенного действия, хотела было поскорее убрать руку обратно, однако в этот же момент пальцы Силены с быстротой и точностью стрелка обхватили тонкое запястье Хименес и заставили его остаться на месте, вынуждая Агату медленно повернуть голову и посмотреть в глаза подруге. — Что-то случилось? — выразительно приподняв бровь, прошептала Оливейра, со всей серьёзностью вглядываясь в лицо Хименес, ясно выделявшееся в слабом свете Луны.       Долгие несколько секунд взгляд Найроби растерянно метался туда-сюда, а в горле едва не пересохло от панического незнания, что сказать, но наконец брюнетка совладала с нервами и просто усмехнулась, с улыбкой прикрыв глаза. Это было абсолютно необходимо, чтобы максимально быстро и незаметно успокоить взбудораженное близостью и подобными откровениями сердце. — П-ф-ф-ф, о чем ты? Что может случиться, пока мы все здесь, вместе, и нам ничто не угрожает: ни тюрьма, ни пистолет или винтовка в руке одного из нас? — всё это должно было прозвучать как шутка, но Токио только отвела глаза и убрала руку. — Оу, э, прости, я пыталась пошутить, — занервничав, Найроби прикусила нижнюю губу и снова убрала несуществующую прядь волос с лица, но на этот раз Силена ничего не заметила. «Дура. По всем пунктам дура. Задела человека всем, чем смогла. Чёрт.» — Токио… — Забей, ничего страшного, всё нормально, — отмахнулась Оливейра, — На самом деле, я очень устала, поэтому давай уже спать. — поспешно пробормотала девушка и повернулась спиной к Хименес, давая понять, что разговор окончен. /Найроби/       В этот момент я возненавидела свою тупость и бестактность, которая опять всё испортила. Идиотка. Пришла, разбудила, завалилась в чужую кровать, так ещё и ко всему прочему задела все возможные раны, бонусом, так сказать. Ну просто браво, черт побери! Тупица.       Мне стало жутко неуютно и стыдно, словно я незваный гость, причем не просто незваный, а нежеланный, тот, кто является пьяным вхлам и разом портит всем остальным вечеринку, застолье и праздничное настроение. Словом, тот, кого не должно там быть. Именно поэтому я аккуратно и максимально тихо приподнялась с кровати, упёрлась ногами в пол, но как только захотела встать, одна старая доска противно скрипнула, и… Всё снова пошло не так. Я сжала губы, выждала пару секунд и, пользуясь отсутствием какой-либо реакции Токио, сделала один неуклюжий шаг, и знаете что? Ей богу, я чуть не грохнулась на ровном месте из-за секундной потери равновесия, как это бывает, когда пытаешься бесшумно прокрасться ночью к холодильнику.       — Найроби? — внезапно остановил меня голос шатенки, заставивший все мое тело застыть на месте, — Не уходи. — она снова перевернулась на другой бок и с грустью посмотрела на меня, — Прости, если это было грубо, я… На самом деле, мне тоже не нравится спать одной. — она устало улыбнулась и, вытащив одну руку из-под щеки, протянула мне.       Я облегчённо улыбнулась в ответ (ну хотя бы не пришлось, как крокозябра, красться обратно к двери) и, пожав ее гладкую ладонь, словно мы были детьми, не поделившими совочек, а затем договорившиеся делиться им, легла обратно, не разрывая своеобразный мирный жест.       Какое-то время мы просто лежали и смотрели друг на друга. Токио — устало, но тепло, а я — молясь, чтоб она не заметила, как мне сложно удерживать маску спокойствия. Ведь от этого немого разговора мое сердце с каждой секундой колотилось все быстрее и быстрее, и мне безумно хотелось отвести взгляд, чтобы утихомирить пожар внутри, однако ещё больше мне хотелось вот так смотреть на Токио всю оставшуюся жизнь и чувствовать, как эмоции захлестывают меня с головой, как от жара в груди ускоряется дыхание и потеют ладони, как все мое существо так и тянется к этой ходячей бомбе, чтобы взорваться в первую очередь, и…       В тот самый момент я чётко поняла, что́ чувствую к Токио, насколько это что́-то сильное, и что́ я должна делать.       Я должна… признаться. Признаться в том, насколько безвозвратно я влюбилась в эти карие глаза, милую родинку над верхней губой, и совершенно сумасшедший характер. Правда, мое решение было, наверное, куда более сумасшедшим, однако что-то мне подсказывало, что я скорее выберу один раз поцеловать Токио и, возможно, навсегда разрушить нашу отличную дружбу, чем всю жизнь с болью смотреть на неё и ненавидеть себя за собственную трусость.       И вот, когда решение было принято и половина тяжёлого груза свалилась с моих плеч, я вдруг поддалась необъяснимому порыву и обняла Токио. Я даже не поняла, как это произошло, словно мое тело на секунду отключилось от мозга и последовало инстинктам. Сердце рвалось наружу, чтобы быть ещё, ещё и ещё ближе к неповторимой шатенке, хотя, казалось бы, ближе уже некуда, разгоряченная кровь стучала в ушах, а глаза против воли увлажнились слезами мимолётного счастья. Я прижимала её к себе так сильно, будто кто-то грозился прямо сейчас навсегда отнять у меня мою любовь. В какой-то момент я даже перестала волноваться о том, что́ сейчас думает сама Оливейра и насколько странно я себя веду, ведь на днях мне в любом случае придется объясняться. — Спасибо, — вдруг прошептала мне в шею подруга, отчего меня прошибла приятная дрожь от макушки до самых кончиков пальцев на ногах. — Нет, правда, все это время я чувствовала себя никак. Разрыв с Рио, а затем и… причина, по которой мы все собрались здесь… Найроби, я чувствую себя виноватой во всем произошедшем, и это каждую ночь не даёт мне уснуть. Даже представить страшно, что могут сделать с ним эти изверги! Но ведь ты знаешь, каким бы идиотом он ни был, насколько бы сильно я его ни ненавидела, он — один из нас! И как любой из нашей команды, он не заслужил пыток! — Токио едва не сорвалась на крик, и я почувствовала, как по моему плечу заструились ее горькие слезы. Казалось, никогда в жизни она так не плакала. — И во всем этом виновата я. Если бы только не мой чертов характер, все могло бы быть иначе! — странно, но я буквально прочувствовала всю ее боль. И именно поэтому я не пыталась убедить ее в том, что она неправа, ведь сейчас бедной Токио просто нужно было кому-то выговориться, — Вот, — она надрывно всхлипнула, — Вот что мучает меня 24/7, вот из-за чего я стала такой нелюдимой и грубой. Потому что я опустошена, разбита и раздавлена, как пробившийся из трещины в асфальте хрупкий цветок механическим катком.       Честно говоря, я была шокирована этой исповедью. Токио гораздо чаще выводила остальных из себя своими абсурдными и необдуманными выходками, чем сама нуждалась в поддержке. Эта сумасшедшая на полном серьёзе играла в русскую рулетку с Берлином, а во время ограбления монетного двора выбежала раньше времени и начала стрелять по полицейским, и вдруг сейчас… Та же самая девушка обнимала меня, как утопающий — спасательный круг, и вся дрожала от истеричных рыданий, как ребёнок, впервые разодравший в кровь коленки. — Ш-ш-ш, — тихо шептала я, со всей доступной теплотой и нежностью размеренно гладя затылок и дрожащие плечи и спину Силены, — Всё хорошо, всё хорошо, ты не виновата, то, что случилось, уже случилось, и надо думать, как с этим справиться, а не заниматься самобичеванием, — продолжала нашептывать я всё подряд, едва заметно укачивая Токио в своих объятиях, — Ч-ш-ш-ш, успокойся, никто, кроме тебя самой, не винит тебя в произошедшем, мы все любим тебя и мы обязательно спасём Рио, слышишь? — хоть каждое упоминание о парне и отзывалось во мне холодным уколом ревности, в данный момент я должна была напрочь забыть о ней. Ради Токио. — Ну всё, всё, хватит сопли по моим волосам размазывать, я только вчера их мыла, — чувствуя, что шатенке стало легче, осторожно улыбнулась я и наконец уловила неуверенный ответный смешок. — Найроби… — Силена медленно отстранилась и взглянула на меня распухшими от слёз, но улыбающимися глазами, — Ты невероятная. — она сглотнула и уже уверенно вытерла соленые дорожки со щёк, — Спасибо. — мило шмыгнув носом, шатенка на раз-два нащупала в темноте мою руку и с благодарностью сжала ее, прижав к своей груди, — Знаешь, ты… Ты самое яркое Солнышко во всей нашей команде, правда. Я очень благодарна тебе за то, что ты выслушала мои бредни и позволила залить себя слезами и соплями. — она смущённо улыбнулась уголками губ и, приподнявшись на локте, поправила помятую футболку, по-прежнему держа мою ладонь в своих (отчего мое сердце едва сдерживалось, чтобы не выпрыгнуть наружу и не станцевать лезгинку от радости), — И-и-и в качестве компенсации за промокшую майку и «сопливые» волосы мы устроим завтра вечером… — Оливейра одарила меня своим коронным взглядом «Эй, бичес, я тут главная», — Девични-и-и-ик! — Уо-о-оу, вот такую Токио я узнаю́! Звучит офигенно, я за! — Е-е-е! — Ту-сим, ту-сим, ту-сим, юху-у-у-у! — проскандировали мы, забыв о времени, и со смехом повалились обратно на кровать, все следующие полчаса проболтав ни о чем и временами ухахатываясь на весь дом, как раненые чайки. — Девушки! Время — два часа ночи, все, кроме вас, сегодня устали и уже спят, так что будьте добры, смейтесь в себя. — в какой-то момент заспанный Профессор, к сожалению, прервал наше безудержное веселье (что вызвало у меня стойкое чувство дежавю), и нам пришлось, состроив максимально убедительные повинные мордочки, торжественно пообещать, что мы уже одной ногой во сне.       Но в ту ночь мы обе совершенно точно уснули самым безмятежным, счастливым и спокойным сном впервые за очень долгое время.