Поцелуй своего лучшего друга.

/Найроби/       Меня душили. Медленно, но верно воздух в лёгких заканчивался, а нового все не поступало. Дышать становилось все тяжелее и тяжелее, и я уже готова была попрощаться с жизнью, как вдруг… Проснулась.       Проснулась и поняла, что это, черт возьми, Токио уткнулась макушкой мне в нос и чуть не удушила самым невинным способом в мире! Пожалуй, я бы даже поделилась таким лайфхаком с профессиональными киллерами. Нет, ну, а что? Вполне неплохой и относительно гуманный способ убийства: втираешься в доверие к жертве, затем спишь с ней (в том смысле, в каком вам больше нравится), а затем затыкаешь ей своими волосами нос и рот… Да меня, похоже, уже заждались в мировом сообществе заказных убийц. М-да, с каких только мыслей не начинается самое обычное утро самой обычной девушки, готовящейся к самому обычному ограблению Банка Испании. /Автор/       Найроби ухмыльнулась собственным мыслям и попыталась развернуться к небольшой прикроватной тумбочке, дабы проверить, который час, но, судя по всему ещё крепко спящая Токио и не собиралась освобождать подругу из крепкого кольца сонных объятий или хотя бы убрать голую ногу с ее бедра. Однако, Хименес, кажется, была и не против. Ведь, знаете ли, приятно хоть иногда видеть бомбу временно обезвреженной. /Найроби/       Поняв, что выбраться из теплого плена, не потревожив Токио, скорее всего не получится, я осталась на месте. Боже, она настолько мило посапывала, чуть приоткрыв рот, что разбудить такое чудо было бы настоящим преступлением. Ведь кого-кого, но Токио можно было назвать милашкой только во сне, а в остальное время эта девушка была либо секс-бомбой, либо просто бомбой в самом прямом значении этого слова.       Тем временем сквозь плотные, но светлые шторы уже уверенно пробивались летние лучи солнца, и в этом мягком утреннем свете вся комната казалась необыкновенно уютной и спокойной. В такой умиротворенной атмосфере все мои чувства наоборот словно обострились: я чувствовала медленное и размеренное дыхание Токио на своем плече, чувствовала, как не торопясь поднимается и опадает ее грудь, как слегка щекочут подбородок ее длинные ресницы, чувствовала еле уловимый виноградно-персиковый запах коротко стриженных тёмно-русых волос и прикосновение ее теплых рук к плечам и спине и, наконец, просто чувствовала, насколько хорошо мне было с ней.       Максимально осторожно освободив из плена левую руку, я невесомо положила ее на голову Токио и начала ласково перебирать пальцами ее мягкие растрёпанные волосы. Не отдавая себе отчёта, в какой-то момент я нежно убрала с лица Силены очередную короткую прядь и легко коснулась губами ее лба, оставляя там короткий сестринский поцелуй. А затем ещё один. И ещё. И ещё. И с каждым разом мои губы всё дольше не могли оторваться от гладкой кожи Токио, а в голове осталась лишь одна мысль: вот бы мы могли лежать так вечно…       Но внезапно Оливейра дернулась во сне, резко и тяжело вздохнула и замерла; затем ее губы с паникой прошептали лишь одно слово — «Рио» — и в следующую секунду она сжала меня в объятиях, как в тисках, одновременно начав еле слышно с надрывами плакать, рывками выдыхая воздух, словно его выкачивали силой.       Рио. Интонация, с которой она произнесла его имя, стала для меня очередным ударом под дых. Ясное дело, ей снилось что-то, связанное с ним, и, скорее всего, во сне она обнимала тоже его, а не меня.       Так глупо, но… Да, во мне опять что-то надломилось. Знаю, что это полный бред, что я не имею никакого права жаловаться на то, что Токио снюсь вовсе не я, но… Черт, моего спокойного и радостного настроения и полной готовности чистосердечно признаться во всем сегодня вечером как не бывало.       А вообще… Ой, да пошло оно всё, нахер ей вообще сдалась моя любовь?! Это просто девичник, она хочет лишь развлечься и оторваться, а не выслушивать тупенькое признание в самое неподходящее время, которое только добавит ей проблем, с горечью думала я. И в этот момент мой хрупкий огонек надежды, кажется, погас.       — Токио? — я уверенно высвободилась из ее рук и хорошенько потрясла за плечо, — Токио, давай просыпайся уже! — но, похоже, ей снился действительно реалистичный кошмар, о чем говорили маленькая капелька пота, застывшая на виске, и еле заметные вздрагивания плеч.       О, как же мне в этот момент хотелось просто хорошенько тряхнуть Силену и со всей своей глупой, но иррационально сильной обидой выкрикнуть, чтоб она, твою мать, проснулась сию же секунду, потому что иначе я за себя не отвечаю, однако как только мои руки тяжело легли на тонкие плечи и сжали их, готовясь к хорошей встряске, вспотевшие ладошки Токио судорожно вцепились в мои запястья, все ее тело подалось вперёд, а лицо исказилось в немом крике.       Ей снилось что-то настолько плохое, что меня словно прошило зарядом тока, когда она неожиданно схватила мои руки. Я видела, как жуткий кошмар неумолимо затягивал её, словно водоворот, и не давал выбраться, видела, как во сне ее мучил собственный подсознательный страх, который, и бодрствуя, она контролировала с большим трудом, и, наконец, мои обида и злость отступили.       Я аккуратно высвободила свои запястья из хватки Токио и осторожно положила ладонь на ее подрагивающее плечо. Слегка погладила прохладную кожу, стараясь успокоить. Поднялась взглядом к напряжённому во сне лицу, рассматривая красивые брови, длинные ресницы, идеально прямой нос и чуть приоткрытые пухлые губы. Моя рука неосознанно переместилась с ее плеча на щеку и бережно стерла мокрую дорожку слезы большим пальцем.       И в этот момент я потеряла счёт времени. Все мысли: тревожные, гневные, спокойные — рассеялись, и я не думала ни о чем, только чувствовала. Моя душа тянулась к Токио, как слепой котёнок — к матери: не выясняя, зачем и почему, а просто зная, что по-другому не выжить.       И поэтому я… поцеловала ее. Совсем легко, почти как в щёчку, но только в сто раз нежнее и в три раза дольше задержавшись на тонкой и мягкой коже пленительных губ.       В это короткое мгновение меня накрыла эйфория. Губы горели от столь непродолжительного, но столь желанного прикосновения, низ живота скрутило в сладостный ноющий узел, а я словно разучилась дышать.       Чёрт, кажется, никогда в жизни мое сердце не горело пламенем любви настолько ярко.       — М, Найроби? — удивлённое сонное бормотание Токио. Мгновенный холод внутри. Стремительный удар сознания о землю. Возвращение бешено снующих в разные стороны мыслей. Пустыня во рту. Глухой и тяжёлый удар сердца о рёбра.       Она не спала.       — Доброе утро. — жмурится. Зевает. Трёт заспанные глаза. — Прикинь, что мне только что приснилось? — снова зевает, — Что ты, — моргает, постепенно привыкая к свету, и ухмыляется уголками губ, — меня поцеловала.