ШтольмАнна. Отпускъ

Лето, милостивые судари и сударыни, стоит проводить вдали от больших шумных городов, где от зноя даже камни начинают парить, а пыли столько, что горничные вынуждены смахивать её два раза в день, и всё равно придирчивые хозяйки ругаются и грозят расчётом. Едва лишь первая нежная зелень сменяется крупными листочками, нужно непременно выезжать в небольшой городок, дабы наслаждаться там всевозможными цветочными ароматами, а ежели вам посчастливилось попасть в городишко на реке, то вы сможете внести в свой рацион свежайшую рыбу, раков, а в список развлечений, помимо традиционных балов, визитов в гости и приёмах у себя, ещё и купание. Стоит ли удивляться тому, что летом в небольшом Затонске становилось оживлённо и шумно, словно в пригороде стольного Петербурга. Мария Тимофеевна, после получения телеграммы с сообщением о приезде Анны с супругом и детьми, устроила такую кутерьму в доме, что Виктор Иванович предпочёл переждать суматоху у своего брата, благо тот с женой жил по соседству. Пётр Иванович, на собственном опыте зная, какой несносной может быть бесценная родственница, лишь крякнул и осторожно поинтересовался причиной разразившегося безобразия. Виктор Иванович по адвокатской привычке выдержал паузу, сделав крохотный глоток кофе, и лишь когда Пётр нетерпеливо завозился, выразительно покашливая, расплылся в улыбке: — Аня приезжает. Пётр Иванович отметил благую весть глотком коньяку: — А дети что же, с Яковом Платоновичем остаются? Виктор рассмеялся, хлопнул брата по плечу: — Нет, все вместе приезжают. Отпуск у них, представляешь?! Пётр Иванович залпом осушил рюмку, крякнул одобрительно, головой покачал, понимая причину выжившей брата из дома суматохи: — Надо и тебе, Viktor, отпуск взять. Летом отдыхать гораздо приятнее, чем осенью, можно всем семейством выехать куда-нибудь. Уверен, Мария Тимофеевна будет в полном восторге. Виктор улыбнулся, плечами повёл неопределённо: — Такие решения единолично не принимают, с Машей нужно посоветоваться, с Яковом, с Аней. — Ну, посоветуйся, — великодушно разрешил Пётр Иванович, — дело доброе… Кстати, ты помнишь такую маленькую рыжую девчушку, которая к нашей Annett прибегала? В самом начале учёбы в гимназии. Виктор Иванович мягко улыбнулся: — Ещё домик на дереве построили, а он рухнул тебе прямо под ноги. Пётр Иванович раздражённо всплеснул руками: — Нет, вот как что хорошее вспомнить, так мы не можем, а как всякие гадости, так и напоминать не надо! Я, между прочим, Ане и девчушке этой театр теней делал! — Ладно, не кипятись, ты добрый дядюшка и это неоспоримый факт. А к чему вдруг ты Надежду вспомнил? Пётр Иванович налил себе душистого чая в белоснежное блюдечко с цветочным узором по ободку, с присвистом втянул ароматный кипяток и лишь тогда ответил: — Мы с Варенькой встретили её вчера во время вечернего променада. Представляешь, у неё по-прежнему россыпь веснушек, я её по ним и узнал! Виктор мягко улыбнулся, пока ещё не понимая, к чему клонит брат. Не просто же так ностальгировать начал, явно к чему-то клонит, знать бы ещё, к чему именно. — Анина подруга не одна была, с мужчиной, — Пётр Иванович руками обрисовал весьма внушительную фигуру незнакомца, — солидный такой. Виктор Иванович пожал плечами: — Ничего удивительного, Надежда ровесница нашей Ани, а значит, барышня взрослая, вполне могла супругом обзавестись. Пётр Миронов вздохнул, крутя в руках чашку с чаем. Спиритом он был весьма слабым, можно даже сказать, почти никаким, но интуицию имел невероятно обострённую, и вот она-то и шептала, что не всё так ладно с замужеством конопатой подруги Annett. Нет, супруг Надежды держался весьма галантно, даже обворожительно, но от его взгляда у Петра Ивановича ползли по спине липкие мурашки. У Якова Платоновича, конечно, взор тоже дай боже, особливо во время дознания или, паче того, когда он обнаруживал Анну с дядей в каких-нибудь сомнительных нумерах в очередной попытке сунуть нос в дела следствия, но даже в такие пикантные минуты Миронов твёрдо знал, что можно оставить любимую племянницу со следователем, и ничего плохого он ей не сделает. Более того, загрызёт любого, кто дерзнёт обидеть Annett. Штольман мог вспылить и наговорить дерзостей, что подчас и делал, доставляя душевную боль и себе и Анне, но никогда, даже в порыве очень сильного гнева не представлял угрозы для любой барышни, не только Анны Викторовны. В сём Пётр Иванович готов был поклясться под присягой. А вот про мужа Надежды сказать такого не мог. Да что там, Миронов был уверен, что от этого мужчины веет смертию! — Не доверяю я ему, Виктор, — Пётр Иванович выразительно покачал головой, — смутный он какой-то. Виктор Иванович поднял брови, осмысливая услышанное, а затем улыбнулся, хлопнув брата по плечу: — А тебе-то, Петя, что за печаль до Надежды и её мужа? Раз она с ним живёт, значит, её всё устраивает. Или она о помощи просила, несчастной и испуганной выглядела? Обманывать Пётр Иванович умел, но с братом, Штольманом и самим собой старался быть честным. Себя обманывать чрезвычайно глупо, а Виктор и Яков Платонович всё равно до истины докапывались, и представать в их глазах обманщиком не хотелось. — Да она так и лучится счастием, — Пётр Иванович с досадой отставил чашку и похлопал себя по груди, — только я сердцем чую, неладно у них. — Духи нашептали? — с серьёзностью, звучащей ехиднее самой жестокой насмешки, предположил Виктор Иванович. — А хоть бы и так! — взвился младший Миронов. Поссориться братьям не дали супруги, чинно вплывшие в столовую. Варвара Петровна, пережившая, в прямом смысле слова, присутствие в доме буйного духа, с мягкой материнской улыбкой успокаивала взбудораженную скорым приездом дочери Марию Тимофеевну. — Варенька, представляешь, только утром телеграмму принесли, — Мария Тимофеевна всплеснула руками, — я сто раз просила Аню заранее сообщать, чтобы мы подготовиться успели. В суматохе-то всё кое-как пройдёт, а ведь детям условия особые требуются. Они же маленькие ещё! — Ну, не такие и маленькие, — рассудительно заметила Варвара Петровна, — Грише уже седьмой годок, а Катеньке пятый. — Ещё скажи, совсем невеста, — Мария Тимофеевна чуть поутихла, взглянула на часы и тут же всполошилась пуще прежнего. — Ой, чего же мы сидим, на вокзал давно пора! Виктор Иванович обнял жену, мягко целуя в висок: — Успеем, Маша, не волнуйся. Мария Тимофеевна прикрыла глаза, наслаждаясь теплом и силой мужа. Жаль, что дела служебные так часто вырывают его из семейного гнёздышка, был бы дома чаще, глядишь, и Анне не пришло бы в голову с духами беседовать да расследованиями всякими заниматься. А с другой стороны, тогда Анна, вполне возможно, и со Штольманом бы не познакомилась, и не светились бы её голубые глаза безмерным счастием и любовью. Мария Тимофеевна нахмурилась, губки поджала. Нет, тогда Анна вполне могла бы стать счастливой, например, с Николаем Шумским. А что? Блестящий офицер, вполне достойный молодой человек и никакими расследованиями и сам не занимается, и жене бы подобные глупости совершенно точно не разрешил бы. Или вышла бы Анна замуж за князя Разумовского… Мария Тимофеевна мечтательно вздохнула. Стала бы тогда княгиней, переехала в столицу и через полгода уже превратилась бы в ледяную чопорную даму, равнодушную ко всему внешне и глубоко несчастную внутри. И не рассказывала бы она взахлёб о том, как они с мужем вместе гуляли, катались на снежной горке, как прорезался первый зубик у сынишки, как дочурка сказала первое слово… Нет, всё-таки правильно говорят, всё, что ни делается, происходит к лучшему. Счастлива Анна с Яковом Платоновичем, он её тоже безмерно любит, ну и слава богу. Мария Тимофеевна перекрестилась, бесшумно шепнув благодарственную молитву. Жаловаться, когда всё в семье вполне благополучно — грех и неблагодарность, да, хлопотная должность у Штольмана, да, Анна с ним на службу ходит, так что с того? Он её никому в обиду не даст, детишки у них крепкие да смышлёные, дочка счастлива, вот и слава богу. Мария Тимофеевна опять посмотрела на часы и вскинулась норовистой лошадью: — Боже, опаздываем! На вокзал, стараниями Марии Тимофеевны, Мироновы приехали за пятнадцать минут до прибытия поезда. Пётр Иванович укоризненно покосился на родственницу, но говорить что-либо поостерёгся, у них и так с Марией Тимофеевной отношения были не самые благостные, хоть и заметно улучшились после женитьбы Петра. По перрону прогуливались многочисленные знакомые, как прибывшие встречать приезжающих гостей, так и просто вышедшие на променад. — Добрейшего денёчка почтенному семейству Мироновых! — прозвенел нежный, чуточку писклявый женский голос. Виктор Иванович обернулся и модно одетую даму, тщетно старавшуюся скрыть обилие веснушек на лице толстым слоем косметики. — Вы не узнаёте меня? — продолжала верещать дама, широко улыбаясь. — Я — Надин Головцева, теперь Топоркова. А это супруг мой, Фёдор Михайлович Топорков. — Наденька, — Мария Тимофеевна расцвела улыбкой и протянула руки навстречу даме, с материнской гордостью отметив, что Анна краше своей гимназической подруги, — как ты выросла и похорошела! — Мария Тимофеевна, — Наденька впорхнула в радушно распахнутые объятия, поцеловала Миронову в щёку, — рада видеть Вас в добром здравии! А мы вот с супругом на променад вышли, да я упросила его на перрон выйти. Страсть люблю смотреть на прибывающие поезда. А Вы что же тут, тоже гуляете, да? — Мы Анну встречаем, — с гордостью сообщила Мария Тимофеевна, — она с мужем из Петербурга приезжает. Отпуск у ни… — женщина сбилась и спешно поправилась, — у него. Наденька звонко захлопала в ладоши, засмеялась: — Как чудесно! Значит, Анечка в Петербурге живёт? А мы с Феденькой в Москве, у него дом там свой и дело небольшое. — И чем же промышляете? — не удержался от вопроса Пётр Иванович, по-прежнему испытывая к господину Топоркову иррациональное недоверие. — Дела торговые, — неопределённо ответил Фёдор Михайлович и тут же спросил с такой обворожительной улыбкой, что проигнорировать вопрос не представлялось возможным. — А Ваш петербургский гость? Мария Тимофеевна хотела было ответить, но под внимательным взглядом мужа осеклась, смолчала. Виктор Иванович ответил сам, вежливо и в то же время неопределённо: — Чиновник. — Век бы не подумала, что Анечка за чиновника замуж выйдет, — удивилась Наденька, — она всегда такая затейница была. Вот что любовь с нами делает, я тоже домоседкой стала, ни с кем из своих давних знакомцев дружбу не поддерживаю, вы первые, с кем я так разговорилась. Братья Мироновы переглянулись, причём Пётр выразительно вскинул брови, мол, обрати внимание. Виктор Иванович чуть пожал плечами, а Мария Тимофеевна, воспользовавшись тем, что супруг на брата отвлёкся, с любопытством спросила: — А как же вы познакомились? Фёдор Михайлович приосанился, одарил дам обольстительной улыбкой, заставившей мужчин чуть поморщиться, и пустился в пространный рассказ, подобный увлекательному французскому роману. В ходе повествования Наденька смущённо краснела и тоненько хихикала, Варвара Петровна удивлённо приподнимала брови и недоверчиво покачивала головой, а Мария Тимофеевна восторженно ахала. Гудок паровоза прервал увлекательный разговор. Пётр Иванович облегчённо выдохнул, Мария Тимофеевна всплеснула руками и почти приказала, требовательно глядя на Наденьку и её супруга: — Вы просто обязаны дождаться Анечку и её супруга, а затем нанести нам дружеский визит. — Да неудобно сразу в день приезда, — засмущалась счастливая супруга, в волнении теребя рыжий локон. — Мы можем прийти завтра, — пророкотал Фёдор Михайлович, мягко подхватывая жену под локоток. — Осторожно, дорогая, не оступись. — Я такая неуклюжая, — смущённо и одновременно весело пропищала Наденька, — всё время на меня что-то падает, или я сама так и норовлю упасть. Даже каблучки высокие носить перестала. Пётр Иванович опять выразительно покосился на брата, даже локтем его подтолкнул, но Виктор этого даже не заметил, заприметив в окне вагона чёрную кудрявую голову внука и большой голубой бант рядом с ним, Катенька ещё не дотягивалась до окошка. — Приехали! — восторженно вскрикнула, почти взвизгнула Мария Тимофеевна и даже в ладоши захлопала. — Наконец-то! На перрон хлынули пассажиры, началась привычная привокзальная сутолока, состоящая из подчас бессвязных возгласов, поцелуев, объятий, сладостных (или же горестных, кому как) всхлипов, гудения мужских голосов, детского визга, женского щебета, громких призывов носильщика и извозчика, беготни и суеты, разбавляемых пронзительным свистом поезда и руганью железнодорожной братии меж собой. Кто-то бестолково хлопотал вокруг огромной груды багажа, кто-то в полуобморочном состоянии лежал на груди долгожданного гостя, дети дёргали мам и нянь за длинные юбки, вопрошая, когда они отправятся домой, или же наоборот, со смехом бегали по перрону, норовя угодить под тележки носильщиков, упасть на рельсы или сбить с ног кого-нибудь из пассажиров. Неизбежно появляющиеся в толпе собаки отчаянно лаяли, восторженно виляли хвостом и подпрыгивали, норовя оставить отпечатки своих грязных лап на дамских туалетах и белоснежных мужских сорочках. — Бабушки, — наконец-то вырвавшийся из сладко пахнущей дамскими духами духоты вагона Гриша бросился к Марии Тимофеевне, восторженно размахивая рукой, — дедушки!!! Следом за братом, словно кораблик на верёвочке, семенила Катюша, чьи коротенькие толстенькие ножки никак не поспевали за длинными, точно циркуль, ногами Гриши. Катя обиженно пыхтела и кусала губу, досадуя, что никак не может не только обогнать, но даже просто догнать брата, а ведь ей так хотелось первой обнять бабушку Машу! Гриша, словно уловив желание сестры, проворно свернул к Виктору Ивановичу, не успевшая вовремя притормозить Катюша в прямом смысле слова влетела в объятия Марии Тимофеевны и замерла там, счастливо пыхтя. Пётр Иванович, на долю которого никого из внуков не досталось (нет, Annett совершенно точно нужно подумать над ещё одним сыном или дочкой!), огляделся по сторонам в поисках любимой племянницы и её супруга, но никого не увидел. — А где же Анна Викторовна с Яковом Платоновичем? — Варвара Петровна произвела те же нехитрые поиски с тем же нулевым результатом. — Они в Петербурге задержались, — Юленька с ласковой улыбкой поприветствовала семейство Мироновых, одновременно строго следя за тем, чтобы её собственная семья никуда не убежала, а паче того ни во что не влипла. — Служба. Мария Тимофеевна досадливо поджала губы, всем своим видом буквально вопияя о том, что именно она думает о службе вообще и участии в ней женщин, конкретно, одной непослушной особы, в частности. Наденька, с каждым мигом чувствуя себя всё более неловко в этой нежнейшей семейной сцене, растерянно посмотрела на мужа. Фёдор Михайлович жену понял без слов, улыбнулся обворожительно, как умел, пророкотал благозвучно: — Дела служебные они такие, особливо в отпуске докучать любят, — и не давая госпоже Мироновой и рта раскрыть, наклонился к по-прежнему прижимающейся к ней Катюше, — представьте же нас, Мария Тимофеевна этим обворожительным деткам. Я полагаю, это Ваши племянники? Все женщины любят лесть, особливо тонкую, а те, кто утверждают, что равнодушны к комплиментам, просто крайне редко их слышат и весьма огорчаются по этому поводу. Мария Тимофеевна кокетливо хихикнула, машинально взбила волосы на виске и поправила Фёдора Михайловича: — Это мои внуки, дети мой дочери Анны. — Не может быть, — громогласно воскликнул господин Топорков, отчего окружающие даже стали оглядываться на него, мужчины неодобрительно, а дамы, чаще всего, благосклонно. — Вы столь очаровательны… У Виктора Ивановича как-то слишком подозрительно зачесалась макушка, почтенный адвокат понял, что не намерен украшать своё чело на старости лет развесистыми рогами, а потому чуть резче, чем планировал, произнёс, выразительно глядя на жену: — Нам пора, Маша. Дети устали с дороги. Подозрительно притихшие и, что было и вовсе странно, не горящие желанием познакомиться с обворожительным мужчиной Гриша и Катя согласно кивнули. Катюшка мягко выпуталась из рук бабушки и осторожненько встала так, чтобы оказаться в мужском треугольнике: между Виктором, Петром и Гришей. Если бы папа приехал вместе с ними, малышка забралась бы к нему на руки и крепко обняла, спрятав личико на плече. Новый бабушкин знакомец ей не нравился категорически. Только вот Мария Тимофеевна была от Фёдора Михайловича в полном восторге, да и Варвара Петровна уже не была столь неприступна. — Гриша, Катя, познакомьтесь, это Наденька Топоркова, подруга вашей мамы и её супруг, Фёдор Михайлович, — Мария Тимофеевна выразительно посмотрела на детей, напоминая, что им стоит выйти и поприветствовать новых знакомых. Вообще, Гриша и Катя, растущие в любви и доверии, точно знающие, что они нужны, важны и дороги, к незнакомым людям относились с дружелюбной осторожностью. Могли поздороваться, на вопросы ответить, если взрослые снисходили до общения с детьми, но при этом с чужаками никуда не уходили, твёрдо помня, что это может быть опасно. Мария Тимофеевна была уверена, что дети продемонстрируют самое приятное обхождение, ведь Топорковы такое милое семейство, но Гриша насупился, став моментально точной копией своего отца, для полного сходства с коим, помимо роста, не хватало только шляпы-котелка, трости да извечного саквояжа. Катюша же и вовсе скуксилась, гадая, не применить ли ей грозное оружие массового поражения, пред которым даже папенька трепещет, проще говоря, не зареветь ли. — Машенька, думаю, дети устали и им нужно отдохнуть, — Виктор Иванович мягко и при этом непреклонно повёл жену к экипажу, — коротко кивнув чете Топорковых, преимущественно Надежде. — Всего доброго. — Завтра всенепременно ждём в гости, — крикнула Мария Тимофеевна, устраиваясь в экипаже и сажая себе на колени Катю. — Что случилось, Катенька, устала? — Не хочу с акулой здороваться, — пробурчала девочка, утыкаясь бабушке в грудь. Мария Тимофеевна выразительно вздохнула, давая себе зарок всенепременно поговорить с дочерью по поводу воспитания внучки. Что, право слово, за дурная привычка всех людей с какими-нибудь животными сравнивать! Это же неприлично, в конце концов! У Екатерины Яковлевны Штольман не было дара к спиритизму, она, в отличии от матушки и брата, духов не видела и не слышала, лишь чувствовала их присутствие. Зато девочка легко могла любому встреченному на пути человеку подобрать звериный образ, наиболее соответствующий характеру и тайным порывам души. Так дедушка Петя был в воображении Кати опытным и хитрым лисом, его супруга скромной лошадкой, дедушка Витя — благородный соболь, а бабушка Маша — хлопотливая пестунья курочка. Брата малышка считала щеночком, который непременно станет большим и сильным псом, себя игривым котёночком, а папу — драконом. На вопрос Якова, почему вдруг он дракон, Катя серьёзно ответила, что папа большой, сильный, смелый и красивый, а ещё женат на маме-принцессе. А принцессы, как всем известно, достаются либо отважным драконам, либо пустоголовым, с кастрюлей вместо головы, рыцарям. Штольман искренне порадовался тому, что любимая дочка не отнесла его в категорию рыцарей, носить кастрюлю на голове было бы крайне неудобно. Кстати, согласно теории Кати, мама после свадьбы с папой тоже стала драконом, потому что он подарил ей крылья и научил летать. На это утверждение возражений не последовало, более того, к вящей радости Штольмана, Анна горячо его поддержала. Гриша, копируя папенькин скептицизм, над талантом сестрицы беззлобно подтрунивал, в глубине души даже немного, самую капельку, ей завидуя. В самом деле, видеть духов не такая уж и великая заслуга, это многие могут, а вот так вот моментально с животным каким сравнить — это да, это уметь надо. А то, что бабушка непременно сердится от такого таланта Катеньки, так это лишь потому, что ей досадно: она-то даже духов не видит. Гриша сочувственно посмотрел на Марию Тимофеевну и подвинулся к ней поближе, обнял, шепнул горячо, успокаивая: — Я тебя очень люблю, бабулечка. — И я, — моментально влезла Катюша, ревниво оттирая братика плечиком, — я тоже люблю. — И мама с папой любят, — добавил Гриша, садясь с другой стороны от Марии Тимофеевны (не отталкивать же сестрёнку, она же, во-первых, девчонка, а настоящие мужчины их не обижают, во-вторых сестра, а в-третьих, маленькая, её защищать надо). — Любят, — хмыкнула Мария Тимофеевна, обнимая внуков и не удержалась от шпильки, — что же не приехали-то? — Дела служебные, — солидно объяснил Гриша, — тётя Юля сказала, они призрака ловят. Как поймают, так и прибудут. Мария Тимофеевна взором голодного дракона воззрилась на Петра Ивановича, который, шалапут эдакий, втянул Анну в это спиритическое безобразие. И в результате сам на свежем воздухе летом наслаждается, а Анна из-за его глупостей вынуждена в душном пыльном каменном городе маяться! Нет, надо было ей за князя Разумовского выходить, сейчас бы на балах блистала! И не было бы ни Гриши, ни Катюшки, не сияли бы счастием глаза дочери, не звенел бы колокольчиком её нежный голос. Да, с Яковом Платоновичем Анна хлебнула немало горя, особенно, когда он пропал невесть куда, но зато каждый миг рядом с ним счастлива безмерно. Красивые и умные детки тому наглядное подтверждение, от нелюбимых-то женщины не рожают. Мысли Марии Тимофеевны невольно перескочили на Наденьку и её супруга. Им-то детишек господь не дал… И Катюша его акулой назвала, хотя всё это детские глупости, надо будет Анне сказать, чтобы как можно скорее прекратила это безобразие. Мария Тимофеевна вспомнила, сколько сил потратила в своё время, чтобы Анечка перестала видеть духов и раздражённо вздохнула. Подумать только, годами Анне внушали, что никаких призраков не существует, а Пётр Иванович приехал и в сутки, даже меньше, всё прахом пустил! Шалапут, как есть шалапут! Мария Тимофеевна сердито взбила волосы у виска, старясь не смотреть на вызвавшего гнев родственника. Пётр Иванович хоть раздражение невестки и приметил, да выяснять его причину не стал, тем более, что явление то по сути было привычным. Едва коляска остановилась у дома пригласил Гришу и Катю на речку, пообещав показать крупных, с ладонь, не меньше, стрекоз. Дети восторженно захлопали, но Мария Тимофеевна строго нахмурилась: — Сначала переодеться нужно, чаю испить, а уж потом на речку пойдёте. И не одни, само собой. Катюшка широко распахнула серо-голубые глаза, опушённые длинными, завивающимися кверху ресницами: — Так мы и не одни, с нами дедушка Петя будет. С точки зрения Марии Тимофеевны Пётр Иванович не только не был взрослым, но по поступкам своим не дотягивал даже до Катюши, не то, что до Гриши, но ссориться женщине не хотелось, а потому она похлопала девочку по щеке и мягко повторила: — После чая и не только с дедушкой Петей, но и Витей. Виктор Иванович, который хотел в кабинете поразбирать бумаги, посмотрел на жену укоризненно, но натолкнулся на неприступный, точно стены крепости взор и лишь вздохнул. Спорить с любимой амазонкой было бессмысленно, хоть Мария Тимофеевна и не желала это признать, но упрямство Анна унаследовала именно от неё. Гриша и Катя с трудом принуждали себя сидеть за столом. Расплавленное солнечное золото, заливающее столовую, манило на улицу, лёгкий шаловливый ветерок, напоённый цветочными ароматами, шевелил волосы и остужал горящие от нетерпения щёки, ноги сами собой дёргались, словно уже бежали по тропинке к реке. Гриша быстро выпил чашку чая, проглотил, толком не разжёвывая, печенье, приятно щекочущее язык терпкой горечью корицы и аккуратно, точь-в-точь как папа, сложил салфетку и вышел из-за стола, коротко поклонившись: — Благодарю за угощение, всё очень вкусно. Мария Тимофеевна умиленно улыбнулась, Пётр Иванович пригасил улыбку глотком чая, а Варвара Петровна ласково предложила: — Может, ещё чаю налить? Гриша отрицательно замотал головой, отчего чёрные кудряшки упали на голубые, как у мамы, глаза: — Нет, я пойду собираться. — Меня подожди, — скуксилась Катенька, досадуя на печенье, которое никак не хотело уменьшаться. Ещё и чашка с чаем словно бездонная, никак не пустеет! Гриша наморщил нос, с тоской глянул в окно: — А ты долго? Катя почти с ненавистью взглянула на чашку, которая даже до половины не опустела. Какая, право, досада, что она маленькая, вон, брат уже всё, а ей пыхти тут над этой посудиной! Катенька насупилась, а потом расцвела улыбкой, коя появляясь на губах Анны Викторовны непременно заставляла Якова Платоновича насторожиться в ожидании какой-нибудь каверзы: прогулки по кладбищу в одиночестве, посещения куафёра-отравителя или ещё чего-нибудь такого же, небезопасного. Лёгким и как бы случайным движением руки Катюша опрокинула чашку, чай щедрой волной выплеснулся на блюдце, скатерть и немножко на дорожное платьице, последнего было искренне жаль, но на что не пойдёшь ради речки. Девочка поспешно вскочила из-за стола, прижала салфетку к растекающейся луже и выпалила: — Простите, бабушка Маша, я не хотела! — Ты не обожглась? — Мария Тимофеевна подхватила девочку на руки, с досадой покачала головой. — Срочно переодеваться! Катя чмокнула бабулю в щёку и громко топая побежала переодеваться, радуясь тому, что её проказа удалась. Вот папа бы, например, нипочём на эту уловку не клюнул, с него сталось бы и чашку в полёте подхватить и не дать ей упасть, а бабушка — она доверчивая, и это здорово. К искреннему огорчению Гриши и Кати, сразу на речку их не отпустили, сначала пришлось переодеваться, затем ждать, пока переоденется и соберётся нянюшка, а дедушки выслушают кучу наставлений от бабушки, и лишь затем истомившихся детей выпустили на улицу. Счастливый, словно выпущенный на прогулку щенок, Гриша восторженно завопил и, подпрыгнув, крутанулся в воздухе, даже на руки встав. Катя честно попыталась повторить сей кульбит за братом, но была перехвачена бдительной нянюшкой. — Я тоже хочу, — надула губки Катенька, — почему мне нельзя? Я тоже умею на руках ходить! Нянюшка Марина поджала губки, строго глядя на капризулю. Женщина лучше всех из присутствующих знала, что малышка ничуть не лукавит, утверждая, что не хуже брата умеет ходить на руках. Анна Викторовна и Яков Платонович, обожающие своих детей, не делили забавы на мальчишечьи и девчоночьи, у Катюши даже горячо любимые штанишки были, сменить которые на платьица она соглашалась лишь по просьбе папы или мамы, причём стребовав с родителей поцелуй и сказку на ночь. Гриша, незыблемо убеждённый в родительской любви, сестрёнку не ревновал, относясь к ней со снисходительной нежностью. В иерархии же сердечной Катиной симпатии к представителям мужеского полу брат стабильно занимал второе место, после папы и перед дедушками, к коим девочка была привязана в равной степени сильно. Речка Калиновка, широкая и полноводная, по весне непременно, невзирая на все меры предосторожности, разливавшаяся и подтапливавшая склады купца Филимонова. Геннадий Павлович каждую весну ярился, сыпал проклятиями и грозил к неведомой коврюжьей матери осушить проклятую реку, никак не затоплявшую склады его конкурента, купца Егорова. Грозная и бушующая в период ледохода и три недели после оного Калиновка к концу мая — началу июня становилась смирной, точно почуявшая опытного наездника лошадь (или, как говорили записные острословы, познавшая мужчину девица), а к середине июля и вовсе превращалась в сонную и сильно мелела, так что хозяева небольших пароходиков вынуждены были товары доставлять на лодках, а потом на спинах, подчас и собственных, втаскивать на высокий песчаный берег, недобрым словом поминая тех, вежливо говоря, нехороших людей, кои убили городского голову Кулагина, собиравшегося, но по причине скоропостижной кончины так и не сделавшего нормальной пристани. Новый городской голова, озабоченный обустройством дорог и налаживанием уличного освещения (злые языки утверждали, что столь пристальный интерес к дорогам и освещению появился после того, как прибывший из Петербурга с проверкой полковник Варфоломеев завяз по потёмкам в грязи едва ли не перед самим полицейским управлением) на жалобы купцов не реагировал, строго заявив, что у него не сто рук, и он сам будет определять, что первоочерёдно, а что нет. Впрочем, детей и пасущиеся на берегу влюблённые парочки отсутствие достойной пристани ничуть не смущало, им речное приволье и так было мило. Едва лишь дом Мироновых, а следовательно и Мария Тимофеевна, бдительно выглядывающая из окна, скрылись из виду, Гриша расстегнул рубашку и нагнулся стянуть башмаки, но был перехвачен не теряющей бдительности Мариной. — Я читал, что ходить босиком полезно, — пробурчал Гриша, — генералиссимус Суворов, например… Нянюшка погрозила пальцем, прошептала негромко: — У Александра Васильевича не было меньшой сестрицы, во всём ему подражающей. Мне же Катеньку не унять будет, если Вы до пляжа разоблачаться начнёте. Гриша тяжело вздохнул, но тут же позабыл о своих печалях, заприметив своего приятеля, Ульяшина Витю, чей отец заслуженно считался лучшим дактиллоскопистом Затонска. — Ви-и-итька-а-а!!! — завопил Гриша и бросился к другу, подпрыгивая на бегу и размахивая руками. Виктор обернулся и разразился не менее оглушительным воплем: — Гри-и-ишка-а-а!!! Мальчишки ринулись навстречу, словно два магнита, обнялись, изо всех сил лупя друг друга по спине, а затем разошлись, придирчиво осматривая приятеля, оценивая, кто сильнее вырос да шибче загорел. В плане роста выиграл, вне всякого сомнения, Гриша, пошедший в своего папеньку, а вот загар был ярче у Вити. Оно и понятно, солнце Затонск куда как сильнее Петербурга жалует, да и Михаил Иванович, Витин отец, смугл и черняв, щедро передав сии качества всем своим сыновьям. Злоязыкие кумушки промеж себя давно окрестили Витю Цыганёнком, а Грише дав неблагозвучное прозвище Циркуль за тонкокостность и длинный рост. — Ты чего, на лето приехал? — завершив церемонию приветствия спросил Витя, отставляя в сторонку глиняный жбан с квасом. — Ага, — Гриша кивнул и мотнул головой в стороны сестрёнки, — с Катей. — А родители что же? — Служба, — тяжело вздохнул, помрачнев, Гриша и насупился. — Служба, — эхом отозвался Виктор и тряхнул жбаном, — я вот папане квас несу, мамынька наказала, чтоб, значится, ему не так жарко было. Мальчуганы синхронно вздохнули и замолкли. Они оба знали, что такое дела служебные, как они беспощадны и могут в единый миг разрушить все самые тщательно лелеемые планы. Зато и время, проведённое с отцами, ценили безмерно, каждую такую счастливую минуточку бережно храня в глубинах сердца и хвастаясь приятелю: «А вот мы… А вот у меня…» Гриша ещё раз вздохнул, запирая печальные думы, дабы не омрачать ими счастливые минуты встречи с другом и предложил: — Давай я тебе Кате представлю. Она выросла, пятый уже. Витя по привычке хотел вытереть нос рукавом, но устыдился своего такого неблагородного поведения, прогудел шмелём: — Давай. Катя, увидев направляющихся к ней мальчишек, поспешно одёрнула платьице и заправила за ушки длинные чёрные вьющиеся крупными кольцами волосы. В свои неполные пять лет девочка была кокеткой из кокеток, инстинктивно чувствуя свою власть над мальчиками. С каждым годом всё сильнее Яков отмечал в дочери черты любимой сестры и заранее с сочувствием думал о тех несчастных, коим суждено запутаться в тенётах страсти к этой обворожительной малышке. Гриша, сосредоточенно хмурясь и пытаясь вспомнить как должна проходить церемония представления, подвёл друга к сестре и коротко отрекомендовал: — Кать, ты ведь помнишь моего друга Витю? Катя очаровательно улыбнулась, напомнив Виктору и Петру Аннушку, и пропищала, вытягивая вперёд, как взрослая, ручку: — Очень приятно. Виктор отчаянно покраснел, засопел, точно у него в груди на полную мощь заработали кузнечные меха и осторожно взял маленькую девичью ручку, показавшуюся ему особенно тонкой и нежной: — Драссти. Катя кокетливо хлопнула ресницами, но тут же восторженно завопила, увидев большую яркую бабочку. С официозом, вызывающих у взрослых улыбки и приглушённые смешки, было покончено, дети гурьбой бросились за бабочкой, оставив глиняный жбан терпеливо дожидаться в густой траве. — Пожалуй, отнесу Михаилу Ивановичу квас, — Пётр Иванович кивнул на жбан, — а то как бы не влетело Виктору за неисполненное поручение. Виктор согласно кивнул: — А мы к реке пойдём, там тебя и подождём. К тому моменту, как Пётр Иванович вернулся, Катя и два её верных рыцаря не только догнали бабочку, но и вволю насладились красой её крылышек, после чего, получив разрешение взрослых, погрузились в воду. Мальчики поднимали тучи брызг, красуясь один перед одним, а Катенька мирно плюхалась у самого берега, заливисто смеясь всякий раз, как волна ласковой кошкой накатывала на ноги. Няня Марина бдительно присматривала за своими воспитанниками, особенно беспокоясь о Грише, который, позабыв про обещание, уже поплыл на глубину. Виктор Иванович, прекрасно зная коварный нрав Калиновки, решительно окликнул мальчишек, тоном, не терпящим возражений приказав им вернуться на берег. Спорить ни Гриша, ни его приятель не стали, покорно выскочив на берег и тут же покрывшись гусиной кожей от лёгкого ветерка. Только тут Витя вспомнил о маменькином поручении и оставленном жбане, охнул, схватился за голову, пытаясь вспомнить, где именно бросил квас, который давно уже следовало отнести отцу. — Да отнёс я его, не переживай, — Пётр Иванович хлопнул мальчугана по спине, — пойдём к нам чай с малиновым вареньем пить. Виктор глубоко вздохнул и прикусил губу. Маменька сказала, чтобы сын только квас отнёс и сразу же домой возвращался, но как устоять перед малиновым вареньем, да ещё и от Марии Тимофеевны, которая своими заготовками по всему городу славится?! Соблазн и сам-то по себе был большой, а тут ещё и Катя масла в огонь подлила, взяв за руку и в прямом смысле слова потребовав: — Пошли, я хочу, чтобы ты со мной за столом сидел. Витя взглянул в эти восхитительные серо-голубые глаза и просто не смог отказать, как не мог противостоять обаянию Анны Викторовны Михаил Иванович, да что там, сам Яков Платонович, чья суровость у затонского купечества стала притчей во языцех. — Я… Мне… — мальчик сглотнул, чувствуя на своей руке тонкие прохладные пальчики, чуть липкие и шершавые от налипшего на ручки песка, — мне у маменьки спроситься нужно. — Я с тобой пойду, — с готовностью предложил Гриша. Витя посмотрел на своего друга с искренней благодарностью, он знал, что сыну Якова Платоновича маменька нипочём не откажет, уж очень сильно она уважала господина Штольмана. Как, впрочем, и сам Михаил Иванович, и Антон Андреевич Коробейников и даже Николай Васильевич Трегубов, чьего громкого резкого голоса Витя слегка побаивался. Получив разрешение у мамы Виктора, а также выслушав неизбежное напоминание о правилах приличия: не шуметь, взрослым не докучать, сильно не пачкаться, штаны не драть, по деревьям и заборам не ползать, далеко от дома Мироновых не уходить и вернуться до ужина, мальчики восторженно выбросили всё услышанное из головы и предались заманчивым летним забавам. Катюшка во всех играх принимала участие и даже требовала, чтобы мальчишки ей не поддавались. И Гриша, и Витя клятвенно заверяли девочку, что у них и в мыслях не было ей уступать, она сама молодец, Катя недоверчиво хмыкала и тут же расплывалась в такой счастливой улыбке, что и в новой забаве непременно оказывалась победительницей. Мальчики просто не могли допустить, чтобы их маленькая принцесса чем-либо огорчилась, ведь они её верные рыцари! Когда вышедшая на крыльцо Прасковья позвала детей ужинать, Витя понял, что пора домой, а взглянув на покрытые пылью штаны и подранную на локте рубашку (зацепился о сухую ветку, демонстрируя собственную ловкость на качелях) и вовсе огорчился. Из всех маменькиных наставлений он не нарушил лишь одного: не докучал, по крайней мере очень на это надеялся, взрослым. Мария Тимофеевна со свойственной ей решимостью велела Марине умыть, переодеть и накормить Виктора, игнорируя его робкие возражения, после чего сама отвела мальчика домой, где два часа провела в приятной беседе с госпожой Ульяшиной, с удовольствием обсуждая превратности службы, лишающей законного отдыха дорогих людей.