Kuebiko

В бессердечной хватке капкана Маунт-Мэссив Майлз Апшер теряет вместе с рассудком свою свободу.      Он просыпается от выламывающей суставы боли. Слипшиеся в бурой корке крови волоски отцепляются от кожи, та — от мяса, и всё это дерьмо липнет к кожаным ремням оков, изрядно вытершим за продолжительное время заключения запястья и лодыжки. От воя в первые часы после пробуждения спасают определённые положения: напряжешь мышцы как надо и почти не ощущаешь дискомфорта, пока не ослабнешь и не получишь разряд давления по раненой плоти такой силы, что морок в глазах будет минимальным неудобством.      Когда выдерживать боль нагноений и язв не останется сил, Майлз обыденно взывает ко тьме коридоров:     — Жгуты слишком уж тугие, доктор Трагер, это не профессионально, в заведении высокого уровня так быть не должно. Обмотай хоть тряпками, будь, сука, человеком!     В ответ тьма поначалу всегда остаётся похуистически молчалива. Майлз думает, что доораться хоть до чьих-нибудь ушей здесь невозможно априори. И хоть хлопай дверьми сортира вплоть до того момента, пока не сорвешь её с хлипких петель, хоть пыхти в паре десятков сантиметров от преследователя во всю силу лёгких, результат будет один: спасёшься. Переждёшь, успокоишь херачащее набатом сердце, а потом свалишь.   Но однажды почему-то не проканало.  И какого чёрта жизнь сыграла с ним в итоге такую злую шутку, он до сих пор так и не постиг. Возможно, дело просто в том, что Ричард Трагер, эта высохшая паскуда, стал повнимательнее, после того как завонзал чью-то изуродованную душу зазря и понял, что лишился тем самым мяса для своих пизданутых опытов. Раздражение этим фактом прокатилось по всему вздыбленному горными хребтами позвоночнику, и всё отделение ходило ходуном, как раздосадованный Трагер — по майлзовым следам, грохотало от погони и хлюпало осознанием поимки, как усаженный обратно в знакомую овощную каталку Майлз жалобно хлюпал носом.     — Доктор Трагер, — Апшер лягает босой ступней по спинке кушетки, и пружины матраса гремят, как цепи долбанного толстяка Криса Уокера, проебавшего свою свинку навсегда, — может, уделите мне внимания наконец, чтобы я не подох? Твою мать, а!     И тот приходит. Из раза в раз непонимающе морщит изрытый штопанными шрамами лоб, лупает глазенками за треснувшими линзами очков, будто забыл, какого черта он, Майлз Апшер, тут вообще делает, и с каких таких пор он, Ричард Трагер, наметился ему в сиделку-медсестру, прибегающую по первому стону неудобства.      — Дружище, — голос из-под лохмотьев медицинской маски звучит елейно-елейно, и Апшер кривит душой и рожей скорее из-за этого, чем от запаха немытого тела вблизи своих тревожно раздувшихся ноздрей. — Кричать, конечно, полезно для снятия стресса, но мы ведь ещё даже не приступили к твоему лечению.      Я ещё даже не коснулся тебя своим безумием, имеет ввиду Трагер.     Я не терзал и не рвал тебя.     Я не уничтожал тебя.      Твой второй круг ещё даже не начался, а ты уже скулишь, как побитая псина. Тиш-ше.      — Мне натирают ремни, — рычит Майлз, и Трагер опять моргает.     В соседних комнатах уродцы хирургического цирка выворачивали и стирали застёгнутые в обода наручников запястья, как обезумевшие от отчаяния и боли звери, угодившие в тиски металлических капканов, а этот кадр бухтел по сущему пустяку. Изловил же на свою голову самовлюблённого сучёныша. Нельзя так.     Неудобство от фатальной узости фиксаторов когда-то мучило и Трагера, но прижёг и перешил под себя он те ощущения обречённости самостоятельно, без поблажек. Когда на руках остаются варианты: ной и случайно проглоти язык, когда завяжут и рот, или заткнись и добейся более щадящего содержания, — то перестраивать личные успехи под индивидуальные замашки других не видишь смысла. Учитесь, друзья, и будет вам благодать, о которой так любил трещать тот долбанный священник.     — Ну хоть привяжи к чему-то получше, а? — снова подаёт голос Майлз.     — Не могу, дружище, — отвечает Трагер.  На это есть причины: в Маунт-Мэссив прогрессивное оборудование давно либо растащили, либо переломали под частички непроходимых баррикад, и с этим остаётся только мириться. Если не мириться, то клянчить фармакологический покой внутривенно, до онемения постепенно отмирающего от частоты доз мозга. На воле Майлз обличал как и богатеньких бизнесменов, любивших щедро забить ноздрю кокаиновой дорожкой, так и обыкновенных торчков, варивших синтетику на кухне из ингредиентов, купленных на деньги задушенных ими людей в подворотне, а теперь сам хоть отсосать готов за морфин или чем там ещё могла на сегодняшний день порадовать современная медицина.   Трагер машет ему рукой на прощание и обещает принести, что найдет, при первой же возможности. Сказать, как сильно Майлз наебался, когда поверил в это первый раз, — ничего не сказать. Ричард тогда поржал с него от души и так просто, будто Апшер из правил этикета при встрече рассказал ему какой-то анекдот. О лекарствах теперь можно было забыть: сраный докторишка теперь уж точно никогда не донесёт обещанного, хоть выжрет это или пустит по вене сам чисто ради реакции пленника. Надыбает сраных батареек по крылу и на камеру запишет для полного удовольствия.   Майлз, слыша скрипучее «обязательно поищу что-нибудь для тебя, дружок», каждый раз теперь хлебает бессильную злобу в таких гипертрофированных дозах, что сжимаются зубы и поджимаются яйца. Но знает, что Трагеру оно заело уже до статуса повседневного жеста: весело же, мол, что Апшер такой доверчивый лошара.     Действительно, обхохочешься.      В итоге, впрочем, они находят компромисс. В какой-то момент Трагер обращает внимание на то, как изрядно пропитались свежей кровью ремни на руках Майлза, складывает два плюс два, что это отчаянная попытка нихера не суицида, а побега, и давить плесневелую хохму становится затруднительно. Он без колебаний прописывает этому пациенту курс анестезии путем ушиба об затылок чем покрепче.     Что, хуево смахивает на компромисс? Не видно такового? А он есть.     Есть, потому что так у Майлза вообще ничего не болит часами кряду.

***

Майлз не удивляется, когда Трагер не реагирует на остроту: — Ты как-то запоздал с мыслью, что надо было отрезать мне ноги. Не удивляется, потому что на деле Майлз говорит: — Блять… Какого хе… И еще несколько высокоинтеллектуальных вещей подобного типа, прежде чем беспомощно откинуться лопатками на матрас. Сглотнуть сухость, дерущую крюками горло. Дрожь бьёт его так, будто он промерз до костей, и Майлз шорохается на кушетке, как поставленная на стиральную машинку ваза, ощущая, что у него даже зуб на зуб не попадает. Господи. Когда он был мальчонкой, то без страха расшибал коленки в кровь на детских площадках с такими же мелкими гиперактивными оболтусами, как он сам. Боли тогда даже не чувствовал! Встал, отряхнул измазанные в песке и грязи шорты да пошел дальше. Ни слезинки, даже когда мать за уши потом оттащит обрабатывать ссадины домой. А теперь что? Смотря вниз, Майлз начинает задыхаться: теперь нихуя там нет. Ни косточки вплоть до таза. Напитанные раствором бинты, аляповато завязанные концами поперёк низа живота, и всё. Семь раз отмерь, один раз отрежь, но с отмериванием доктор Трагер что-то перемудрил. Он салютирует Майлзу от операционной стойки, забитой свежим мясом, отпиленной ступней. Она всё ещё в ботинке. Дотянись и вырви из высохших когтистых рук, а потом беги без страха напороться на битое стекло в коридорах. Трагер коротко усмехается, говорит: — Вот ты и добегался. Блевать на пол при обнаружении отсутствия у себя ног — не постыдно, думает Майлз. И всё равно, что ему не давали с сутки ни еды, ни воды (теперь он понимает почему). Желчь жжёт ноздри, как раскалённые угли вблизи лица, и капает с крыльев носа вплоть до тех пор, когда подошедший Трагер не вытирает её краем фартука. С поразительной заботой и без тени брезгливости. Тошнота с садистским удовольствием выворачивает Апшеру корень языка и трахею, но он подавляет повторный позыв рвоты. Потом всхлипывает, мокро и уязвлёно. Ему абсолютно не больно физически (пухлый мешок обезболивающего возле кушетки этому способствует на «ура»), но душу рвёт так, что хочется выть и верещать пуще раненного животного. Лучше бы с ним это сделали без анестезии. Потому что терпеть агонию легче и проще, чем мясорубку чувств. Быть инвалидом — невыносимо. Однажды он снимал репортаж о солдатах-инвалидах из Афганистана и в целом не задумывался над тем, какими психологическими травмами чревата потеря конечностей. Мне б привлечь внимание общественности да бабок срубить, вот так он думал. Думать так больше у него не выходило: теперь его чаша весов сравнялась с чашей тех несчастных. Различие их было лишь в том, что Майлз до статуса героя так и не дотянул. Облажался. — Отъебись, — сипит он, пока Трагер хлопает его по плечу, прорывается пальцами через колтуны к затылку и чешет. От этого взвыть хочется ещё громче. Накостылять оставшимися кулаками изуродованную кем-то до него морду, выдавить глаза через пухлые линзы очков. Апшеру необходимо ощутить чужую агонию выше уровня биологических потребностей. Потому что так он сохранит ущемлённую гордость, раздавленную и уничтоженную всего лишь за пару часов. Господи, ребёнку требуется до полутора лет, чтобы научиться ходить, а доктору Трагеру понадобилось лишь пару раз по шестьдесят минут, чтобы лишить Майлза возможности ещё хоть раз ощутить твёрдую почву под ногами. Майлз растирает сухими ладонями щеки и глаза и не делает ничего из того, что хочет. Шансов ведь никаких. Трагер терпеливо разминает ему мочки ушей, как сказано в первой помощи при полуобморочных состояниях. В ней же сказано и о том, что стоит закинуть ноги куда повыше, и это, разумеется, был бы отличный каламбур, если кто-то из них об этом заикнулся. Но никто так и не заикается.

***

За окном льёт и гремит почти так же, как в первую ночь, в которую Апшер оказался тут. Майлз смотрит в окно, и это равносильно тому, если бы он смотрел в помехи сломанного телевизора в комнате отдыха сотрудников Меркоф, — взгляд у него был такой же выражающий абсолютное-всепоглощающее «нихуя» на задворках сознания. Как у тех больных, о которых была одна из его первых заметок. Он, вроде бы, назвал их тогда овощами. Окажись Майлз вновь на месте третьего лица, то дал бы себе теперь точно такие же характеристики. Вот так ирония! Впрочем, это равнодушие и спад эмоциональности было на пользу. Глумление доктора Трагера за отсутствие лекарств сошло на «нет», прикрепив за Апшером капельницы, и от тех доз, что получал ослабленный «любительской» хирургической операцией организм, Майлз был вялым и уязвлённым. Ломким и сонным. Он ещё мог хрипло подвывать с задетого эго и сотрясаться в гневливой конвульсии, когда Трагер приходил, чтобы перебинтовать ему культи и помочь омыться, но затем неизбежно его накрывала меланхолия и острый похуизм к ситуации. Он настырно сверлил пол и не брал во внимание крики, когда его усаживали под немигающим взглядом включённой камеры наблюдать за пытками других пациентов. Иногда лишь кривился и тонко поджимал подрагивающие губы, когда Ричард, быть может, оскорблённый таким его поведением, настырно отсекал им пальцы. Методично и расчётливо, фалангу за фалангой, предварительно выдирая ногти. Чтобы звонче визжали. Чтобы Майлз вспоминал, по чьей вине у него самого не достает на руках нескольких. Когда Апшера везли прочь из палат со страдальцами после, он исправно продолжал молчать. Тишина рассеивала мысли, рассеивала эмоции на уровне успокоительных. Когда Трагер пытался завести диалог, то Майлз подтаскивал из-под бока на постоянстве лежавшую там бутыль и подсасывался к ней так, будто был в пустыне. Жадно поглощал мутную воду, чередуя короткие и глубокие глотки, позволяя стекать ей по подбородку. Мол, я не могу говорить. Мол, ты ведь знаешь, пациенты, потерявшие много крови (или пару конечностей), испытывают непрекращающуюся жажду. Мне не до разговоров о твоих ебанутых мыслях, пока глотка ссохлась. Сухой она быть не переставала ровно до того момента, пока его не перетаскивали на постель и не оставляли в одиночестве. Но однажды пантомиму разыгрывать надоедает. Однообразие дней давит на черепушку чрезмерно, невыносимо, и Майлз сдается. Он не обращал внимание — давно перестал, когда убедился, что в него заливали не яд или разболтанный в сортире хлор, — но порции лекарств стали меньше. От этого ставшее рутиной вновь приобрело привкус дерьма. Хотелось отмыться. Или попросить позвать того самого отца Мартина, чтобы он послушал последние недовольства и отпустил грехи. Сказал, что бог прощает главный майлзовый проеб: приезд в Маунт-Мэссив с таким легкомыслием. Поэтому во время одного из ежедневных осмотров культей Апшер подает голос: — Хватит уже, старик. Кончай с этим. Кончай со мной, что ты все не уймёшься-то, урод моральный? И слабо махает обрывком, остатком ноги, почти выбрасывая её из костлявых рук, наминающих ту в массаже подживших тканей. Эффект тогда достигается предполагаемый: Трагер останавливается, кратко морщит вострый лоб. Поднимает к нему руку, задумчиво почёсывая кожу надломанным ногтем. — Уже устал, дружище? Надо же, а мы ведь только начали. Было б по чему тебе ныть, я и не стал бы тебя мучать, нет-нет. Но ты же сам видишь: заражения нет, никаких осложнений после ампутации — тоже. Тебе б «спасибо» сказать за это, а ты как ребёнок. Надеюсь, за то, что ты всё ещё жив, ты благодаришь не бога, а меня? Майлзу впервые за долгое время захотелось дать ему по роже. Благодарность, ага. Как же. Ему нездорово печёт по макушке от злости. Вот вроде и знал, что преуспевающий в своём развлечении «я не заканчивал аспирантуру, а уже затесался в ячейку хирурга» доктор Трагер очень, очень бесчеловечная скотина и моральный инвалид последней степени, а от таких заявлений всё равно скрипишь зубами и нахуй послать хочешь. И Майлз шлёт. Впервые, наверное, за всё пребывание в ячейке принудительного пациента. Потому что терять нечего, потому что только что и просил его прикончить. Чего тянуть зверьё за яйца? Только вот доктор Трагер на это коротко хохочет, хлопнув себя по колену. Забавляется, гнида. Говорит: — Вот так прогресс в терапии! И нихуя не делает. Не ударяет Апшера ни кулаком, ни скальпелем, ни секатором. — Заткнись, — осмелевши рычит Майлз. — Терапию твою на хую вертел. Если меня убьёшь не ты и не осложнения, то я проглочу язык или хоть подушкой удавлюсь. Я отсюда выберусь. Понял? Он говорит это убеждённо, будто может выполнить сказанное в этот же момент. Сверлит исподлобья тяжелым немигающим взглядом; даже суженный зрачок не скачет в орбите радужки. Но оба они знают, что это блеф. Майлз Апшер не сможет. Майлз Апшер ни разу в заметках не писал дрожащей рукой плывущее от нервов слово «суицид». Он измучен, изуродован Маунт-Мэссив и отбросами тут и на физическом, и на моральном уровне равносильно, но всё равно не смог бы. Не такой он человек. —Так тебе настолько скучно? — меж тем тянет доктор Трагер. — Сказал бы так сразу. А то всё молчал-молчал, тянул что-то. Со скукой я всегда помогу разобраться. Майлз вздрагивает. Перед глазами проносится с удивительной точностью картинка-воспоминание, как Ричард помог разобраться со скукой бывшему администратору этого блока. Это было даже отснято на плёнку. Запечатлено навсегда и на внутреннюю сторону черепа Апшера, чтобы невозможно было забыть. Замечая чужую реакцию, доктор Трагер заверяет с самым будничным тоном: — Нет, дружище, расслабься, никакой это не эвфемизм. Где там твоя коляска?

***

Когда Майлз спокойно прокатывается до конца коридора, останавливаясь напротив злополучного лифта, то доктор Трагер отмечает, что эффект привыкания к овощной каталке впечатляющий. Потом добавляет: — У неё есть еще одно свойство, которое ты пока так и не нашел. Догадаешься? Майлз только фыркает. Еще одно свойство… Отыщешь секретную кнопку под подлокотником и окажется, что она оснащена каким-нибудь двигателем? Даже слоган сходу придумывается: «Прогрессивная овощная коляска от Меркоф, с нами вы легко удерёте от надоевшей вам сиделки или урода, отцапавшего вам ноги. Берите, не пожалеете!» — Нет. Валяй, выкладывай, — подперев кулаком щеку, говорит Майлз. Он знает, что доктор Трагер — болтливый чёрт, которому дай волю — и не заткнёшь во век. Хорошо, что тот мог и забыть, что в разговоре должны участвовать непосредственно двое людей, а не он один. Но в этот раз Ричард удивительно краток: — Она может управляться и одной рукой. Майлз ощущает, как затылок встаёт дыбом. Вся подноготная этой фразы для него налицо. — Отрубленных пальцев с ногами-то тебе не хватило? — спрашивает. Ричард зычно склабится под маской. Усмешка сквозит в его интонациях и отзвуке поступи по шахматной клетке пола так громко, что у Майлза едва ли не чешется под скальпом. Брал ли этот ублюдок с собой секатор? Хирургическую пилу? Он не видел. Господи, его сейчас лишат долбанной руки, а он ничего с этим не сможет сделать! — Не удивлен твоей настороженности, дружище, — спокойно говорит доктор Трагер, становясь перед ним. В мозгу Майлза помехами складывается точно такая же картинка из прошлого, и он как бы невзначай прячет рот в ладонь, чтобы не было слышно затравленного, сбившегося дыхания. Господи, нет, господи, не надо… — Как у тебя обстоят дела с покерными пари? Многие твои коллеги, все эти журналисты и корреспонденты, — это люди, любящие азарт. Конкуренцию. Ты бывал когда-нибудь в казино? Забавное место: несколько партий обходишь всех за столом, а потом тебя самого обставляют и обдирают до нитки. Я к чему это? Есть у меня одно занятное предложение… Вкратце, дело заключалось вот в чём: в обходах нижних этажей доктор Трагер сумел подобрать код к охранной будке и обчистить её. Среди всего прочего, что там было, он нашёл игральные карты. Поворочал колоду в руках, пораскинул мозгами и решил вспомнить былые деньки. Играть на деньги в Маунт-Мэссив было бессмысленно, а посему ставка была подобрана аккурат по здешним ГОСТам: на части тела. Затеяно всё было, разумеется, без права отказа. Апшер даже не стал пытаться. — Я ампутирую тебе руку, если проиграешь, — продолжает Трагер. — А если проиграю я, то… Ну, можешь и сам выбрать. — Я хочу твою башку, — незамедлительно отвечает Майлз. Трагер на мгновение вскидывает в удивлении брови, но затем расслабленно машет рукой: — Всё или ничего? Мне нравится. Но, — он вскидывает костлявый указательный палец к потолку и журяще качает им, прежде чем закончить: — учти, дружище, отыграться я не дам. И не надо, думает Майлз, мне хватит и одной игры. Да, возможно он был слишком самоуверен в своих силах. В своей удачи. Но не мог же он проебаться? Нет, самый крупный проёб уже произошел в его судьбе. Самая темная и мрачная полоса в биографии. Дальше — светлое будущее, где Майлз до конца своих дней будет давать интервью и напишет бестселлер о всём произошедшем с ним пиздеце, где отдельно выделит момент, как он на живую отделял тупой ножовкой башку безумного доктора от его тела. На заработанные с интервью деньги он приобретёт себе дорогущие протезы, что будут даже лучше былых конечностей, и улетит жить куда-нибудь к морю, где потеплее, чем в Вашингтоне. Только так и никак иначе. На том они всё и решили. Позже, когда они уже вскрываются — картами, разумеется, картами, — то всё быстротечно летит в пизду. У Майлза стрит, которому с противоположной стороны парирует чёртов стрит-флеш. Вот так — и все мечты Майлза о светлой полосе в жизни на самом деле оказались светом от фар внезапно вылетевшего из-за угла грузовика. Вот его мечты были — и нихуя от них не осталось после того, как их размазало под колесами. Подслеповатые глаза Трагера начинают мерцать из-под битых стекол очков. Он медленно поднимается, влажно чавкнув ртом в предвкушении. — Похоже, меня ждёт отличная новая чесалка для спины! Так какая рука у тебя ведущая, дружище? И в этот момент Майлза повело так, как необъезженного зверя ведёт от жара раскалённого тавро вблизи его лба. Он дёрнулся напряженным телом и свалился с инвалидной коляски так резво и неожиданно, что направляющийся к нему доктор Трагер замешкал, неловко потупившись на полушаге. Он с каким-то нечитаемым взором проследил за тем, как безногий пациент, яростно вихляя задницей, пополз по полу с отчаянным хрипением, сходящим на истеричный свист. За тем, как Апшер протягивал занемевшее от сидяще-лежачего образа жизни тело вслед за дрожащими от почти непосильной задачи руками. В глубине груди у Ричарда сладко колыхнулось. Значит, он всё ещё не сломал его окончательно. Самоуверенность Трагера подавилась этим представлением, но какую же радость оно принесла за собой. Как он мог повестись на эту жалкую игру в похуизм от молодого щенка? Нельзя сломать человека так просто, он знает это. Нельзя за один сеанс морфогенетического двигателя заставить человеческое существо укротить его жажду к жизни. Нельзя лишить человека желания вернуться к нормальной жизни, изуродовав его физически, пропустив через мясорубку медицинских экспериментов. Ещё труднее обезличить того, кто залез в пучину ужаса этих стен по собственному желанию, а не от независящих от него обстоятельств. — Я и не думал, что ты такой хлызда, — Ричард Трагер цепляет с прикроватной тумбы жгут и заранее подготовленную листовую пилу. — Прекращай истерить, и мы быстро с этим покончим. Это главное правило Маунт-Мэссив: не истерить перед медицинским персоналом. Там, в отделениях, в своих одиночных камерах, в гробах с белыми мягкими стенами, — хоть усрись от эмоций. А как только притащили в процедурный кабинет — сиди и помалкивай, не чертыхайся лишний раз. Иначе — пиздец. Тебя сожрут. Закошмарят сказками мёртвого доктора Вернике прямо там. Для твоей оставленной конуры быстро найдётся на замену другой счастливчик. Но Трагеру нужен этот. Это не назовёшь даже погоней. Чёрт знает, как это назвать. Доктор Трагер в пару широких шагов настигает Апшера и наступает ногой между лопаток, придавливая к полу крепко, со вкусом. С желанием человека раздавить неугодного таракана, случайно попавшегося на глаза. Майлз резво пытается закинуть руки за голову, чтобы отпихнуть его в колено, но присевший Ричард ловко ловит правую — ту, что оказалась ближе, — и схлапывает на ней петлю жгута, затягивая потуже. — Вот так, — говорит доктор Трагер. — Теперь небольшая анестезия, чтобы дело пошло легче. Не брыкайся, приятель. Майлз его не слушает. Рявкает надрывно, когда его голову силком приподнимают за волосы: — Не трогай, сука! Жульё блядское! Ты подмешал карты! Подмешал их! А затем его нос влажно чавкает об пол. Апшер взвывает, как задетая кулаками девка. Жмёт левую пятерню к лицу, пытаясь остановить хлынувшую водопадом кровь из носу, пока ему ловко закатывают одежду на правой руке по локоть. — Гнида, какая ты мразь, — быстро-быстро, на одном дыхании гнусавит он, сморкаясь красным. — Я убью тебя, убью! А затем ему ударяет прямо по мозгу режущим приступом боли. Как от сверла по оголённому зубному нерву. Апшер взбрыкивает, ворочается так, будто у него от усилий сейчас пойдёт пена изо рта с бешенства, а зубья хирургической пилы зарываются под кожу только глубже. Надрез ловко круглится и углубляется под чутким надзором Ричарда, выворачивающего правую руку Майлза за крепко сжатое запястье. Он режет по мышцам, перерезает нервы с влажным шелестом плоти и капающей крови. — Знаешь, что больше всего пугает пациентов в ампутации? — буднично спрашивают над Апшером, вгрызаясь острием пилы ему в кость. — Вовсе не само отсутствие руки или ноги. Нет. Их ужасает то, что они больше никогда ничего не смогут сделать этой конечностью. Ты думал об этом, когда я отрезал тебе ноги, Майлз? Подумай над этим ещё разок. Доктор Трагер приподнимает ступню с майлзовой спины, чтобы крепче упереться ею в его плечо. А затем резким движением сгибает руку за удерживаемое запястье, отламывая надпиленные кости предплечья от суставного хряща. Кисть Майлза непроизвольно дёргает пальцами, поджимает их, как сдохший паук — свои лапки, и безвольно виснет, — и всё это происходит за один влажный от рыданий отрицающий произошедшее вздох. А потом Апшер начинает орать. Не как человек, а как наживо освежёванное животное, шокированное и обозлённое внезапно наступившим страданием и агонией от постигшей его муки. Заметавшись с новой силой под доктором Трагером, он дернул плечом, с возросшей от адреналина силой сумев вырвать и прижать к груди предплечье, вывернувшееся под неправильным углом и виснущее теперь на связках локтевого сустава и недорезанных лоскутах плоти. Сука! Рука, господи! Он прекратил чувствовать всё, что было ниже локтя. Будто всего лишь отлежал её. Я отлежал руку, боже, это всё сон. Это не может быть правдой. Нет. Истеричный припадок поглощает его целиком: Апшер трясётся всем телом, трётся о пыльный пол под собой и воет без передышки, клокоча и гаркая глоткой, быстро охрипшей от такого рёва. Так вопит младенец, сделавший свой первый вздох. Так верещит мать, собственными руками копающая могилу своему ребёнку. Когда плывущий от бессильных, злых слёз взгляд Апшера цепляется за очаг травмы, то реальность идёт рябью и тёмными пятнами от увиденного. Только каким-то чудом он не сблёвывает. К разодранному горлу, конечно, ожидаемо подкатывает, но Майлз смертельно сильно стискивает зубы, не дает пролиться наружу. Это всё не по-настоящему. Она просто онемела. Скоро это пройдёт. Он жмурится до множащихся перед глазами разноцветных галлюциногенных кругов. Твою мать, как же, блять, чудовищно больно.

***

Послеоперационный отёк никак не спадал и вкупе с невыносимо дерьмовым общим состоянием Апшер понимал, что у него пошло заражение. Всё. Приехали. Наконец-то, блять, он покинет эти стены. С каждым приступом лихорадки Майлз всё чётче представлял на обрывках сознания, что не выберется из следующего морока забытия. Что ослабленный травмами, плохим питанием и антисанитарией вокруг организм не выдержит скачков между зубодробительным ознобом и липким жаром с судорогами и ломотой костей. Впрочем, без боя его, естественно, не отпустили бы. Доктор Трагер с особой внимательностью бдел за ним, как коршун. Подрывался по первому слабому зову существа Апшера, исполняя любую биологическую потребность. Никаких лекарств, кроме спирта и обезболивающего, не было. — Если ты поправишься, — шептал Ричард над стонущим в болезненном бреду Майлзом, жалеюще перебирая его прилипшие ко лбу волосы, — значит, речи Арчимбода имели хоть кроху смысла. Молись, чтобы их долбанный Вальридер не дал тебе умереть, приятель. Майлз Апшер — лихорадочный кретин, что мысленно молит не выжить, но избавить его наконец от боли. Здешнее божество, или дядька с небес, или ещё хуй знает кто обрабатывают его просьбу не так, как надо. Просыпаясь без сжирающей мозг мигрени и со слабостью вместо ломоты, Майлз только думает, что проебал самый завидный шанс. Умудрился же, а. Удивительней лишь было то, как доктор Трагер не растерял стремления к его скорейшему восстановлению после пребывания в шаге от кончины. Он дотошно прочищал неровные шелковые швы от перезревшего гноя и подсохлой крови в теплой мыльной воде, после высушивал и перевязывал раздутую от отёка культю руки. Помогал держать её задранной кверху, придерживая искалеченную конечность под мышкой. Заставлял двигать ею, чтобы кровообращение скорее возвращалось в норму. И для восстановления сил исправно таскал пожрать дважды, иногда — трижды на дню. Но запихать в себя еду было физически невозможно. Желудок скручивался ноющей болью от голода спустя длительное время без пищи, и даже мелкий съеденный кусок обычно вызывал страшную тошноту, но в большинстве случаев — неминуемую рвоту желчью с привкусом крови. А когда Майлз думал о том, что эта непонятная похлёбка может быть наварена с его ампутированной руки, то у него намертво сводило челюсти и ложка валилась из оставшихся пальцев левой руки. Тогда он с яростью отбрасывал её в стену и заходился в каком-то совсем обессиленном, жалком плаче над тарелкой. Настолько беззвучном, что понять это можно было лишь по мелкой дрожи плеч и воспалённым от слёз белкам глаз. Таким темпом наконец вернулись капельницы обезболивающего. От них клонило в сон, и Апшер мог вновь отрубаться и спать сутками напролёт, не понимая, когда закончился сегодняшний день и начался новый. Время было беспощадно к нему со всех сторон: оно неизбежно шло дальше, с ним и без него, но текло так, будто стояло на месте. Отёк не спадал, но губительный жар не возвращался. Никакой долгожданной смерти не наступало. Был лишь плесневелый потолок, серо-бурая похлёбка на столе и никак не державшая ложку рука. День сурка, блядь. Когда прервётся этот порочный круг? Почему он не мог просто сдохнуть? Это было просто несправедливо. Никто не заслуживал такого существования. — Может, вставим тебе гастростомическую трубку? — усмехается однажды рядом Трагер, упираясь поясницей в край стола. — Или наконец дашь мне помочь тебе снова, дружище? Сколько ты ещё намерен давить обиду? Никто не заслуживал, сука, быть вынужденным принимать еду с рук уёбка, что откромсал тебе твою собственную руку. — Запихни эту гастро-что-то-там себе в задницу, — без запала говорит Майлз. Он не скалится. Честно, блять, пречестно. Вообще, это первый их диалог с момента, как Апшер прекратил пускать слюну, ходить под себя и биться в судорогах. Он не хочет тратить на Трагера крупицы тех сил, что остались. Или вернулись к нему. Не хочет дискутировать, не хочет язвить остроумными ответами. Ему нечем кормить энергетического вампира внутри Ричарда. Тот и без малого сожрал его уже больше, чем наполовину. Хватит с него. Пожалуйста, хватит. И всё равно Трагер ожидаемо тогда подкрадывается к нему ближе, зачерпывая жрань ложкой. Цапает Майлза под подбородок и надавливает на щеки, пихая ложку в тонкую полосу сжатых губ. Ожидает он там бурной реакции или, напротив, подчинения, Апшер в душе не ебёт, но по итогу всё выливается в очередную травму: вместе с похлёбкой он сплёвывает часть сколотого переднего зуба. В принципе, на фоне остального эта потеря была ничем. И всё равно это тоже. Тоже несправедливо. Любое касание языком к остатку зуба впоследствии отдавало в верхней челюсти ноющей болью, от которой он не мог спрятаться. Да что там языком? Если во сне Майлз непроизвольно открывал рот, то почти тут же просыпался от дуновения воздуха по оголённому зубному нерву, тут же выкручивающему ему раздражающим дискомфортом и болью яйца. В кабинете дантиста такую травму залатать было не проблемой вовсе: пришёл, тебе нарастили материал к осколку, — и иди себе с богом дальше по жизни. Главное яблоки не жри. Только компетентных врачей здесь не было. Красоток или красавцев, перед которыми можно было бы понтоваться ровным зубным составом, — тоже. Короче, в конце концов Майлз умудрился вырвать к херам этот бесполезный недорослик, на протяжении недели постоянно раскачивая его. Стало чуть, да легче. Минуло ещё порядка — как он думал — двух-трёх недель, прежде чем организм сумел разобраться и с заражением, и с отёком руки окончательно. На грёбанную ложку тоже нашлась управа. Доктор Трагер снял ему швы. И наконец прекратил мозолить глаза своим круглосуточным присутствием.

***

На смену проблеме с ложкой пришла другая. Весьма деликатная в кругах нормального общества, но не здесь. Когда тебе десять, мастурбация — это чистого рода любопытство. Типа, как когда тебе был год, и ты тянул в рот игрушку, чтобы изучить её. Когда тебе четырнадцать, гормоны бьют в голову с новой силой, и мастурбация становится хоть каким-то способом успокоить бурлящую кровь. Когда тебе за двадцатку, мастурбация помогает переключиться после тяжелого дня или отвлечься от скуки. А в Маунт-Мэссив скука преследовала пациентов часто. Трогать себя было мерзко. В памяти сразу всплывал тот случай, когда он оказался в неподходящее время в неподходящем месте и стал случайным свидетелем совокупления какого-то варианта с ещё тепленьким трупом. — Любишь подсматривать? — с жаром шипел тогда на него начинающий некрофил. — Да ты больной! Больной! Тебе лечиться нужно! Тогда разница между ними составляла без малого необъятную пропасть. Но теперь, смутно представляя себя со стороны: безногий калека, усердно елозящий единственной рукой в расстёгнутых штанах на кушетке с грязным голым матрасом, — Майлз уже не мог провести такой чёткой границы. И, блять, как же прав был тот псих. Ему действительно не хватало подглядывания. Говоря точнее, фантазия у Апшера была не шибко гибкой. Майлз был из поколения мужчин, взращённых на порнографии с интернета. Когда пары кликов мышки хватало, чтобы узреть всё, что хорошенько будило потаённые низменные желания и будоражило кровь: анальное, групповое, межрасовое. В тех позах и в том темпе, которые никогда не сработают при реальном сексе. После такого на воображаемые сиськи не стояло. А если и стояло, то крайне некрепко. Поэтому Майлз забивал. Ему надоедало сопеть впустую, передёргивая полуэрегированный член и представляя на фоне плесневелой стены грудастую девчонку-стриптизёршу. Он чувствовал себя жалким и выжатым после, даже если не мог слить ни капли спермы. Будто и не мужик вовсе. С закрытыми глазами дело шло чуть легче. До одного случая. — Майлз, — однажды окликнули. Блять, ну только не сейчас. Апшер на мгновение прекращает дышать. Рука его замирает, а грудную клетку обжигает так резко и неожиданно, точно сердце дало разрыв по шву или сдетонировало, как бомба. У него ведь впервые за неделю встало почти без боя. Твою мать, Трагер, а. Оглядываясь на этого урода, Майлз даже не одёргивает руку от ноющего паха. Съеби, уже готов прорычать он. Не сейчас. Но глядя на Ричарда Трагера, Апшер видит в его взгляде заинтересованность. Любопытство. Псих чёртов. Сколько надо провести без женщины, чтобы так начать глазеть на передёргивающего мужика? — Если ты сейчас подойдёшь, то я тебя урою, — сглатывая, обещает Майлз. Но херов доктор Трагер всё равно подходит. Сначала один раз. Потом второй. Третий. И по итогу это превратилось то ли в привычку, то ли добавилось в список необходимого при осмотрах. Трещины на трагеровой ладони в процессе постоянно кровоточили, сочились мерзкой сукровицей. Первые разы спустить никак не удавалось, но потом Майлз через силу заметил тепло и пульсацию чужих рук, и тело сделало всё за него, отдельно от моральных принципов и сигналов острого отвращения в мозгу. К большому удивлению, они никогда не заговаривали об этом, и все же Майлз, переживая кризис о собственном падении в своих глазах и не мысля дальше формулировок «ёбанный адище, что за тотальный пиздец», не мог молча пялить в стену, пока рука доктора Трагера вновь и вновь механически отдрачивала ему. Поэтому в очередной такой раз Майлз говорит: — Знаешь, а ведь раньше у меня было много девок. Ладонь у Трагера кратко вздрагивает. Он разжимает пальцы, начинает гладить медленнее, но по-прежнему крепко сдавливает проступившие вены на майлзовом члене. Слушает, значит. Майлз делится охотнее, пусть голос его звучит лишь блеклой тенью: — А когда я трахался по пьяни, то всё равно стоял так же крепко, как по трезвяку. Не обмякал ни разу, серьёзно. Было охуенно. Бабы тоже ценили эту мою фишку. Ричард Трагер ассоциирует секс с ложными беременностями, секретными агентами и загнанными ножницами в жировую прослойку бесплодного брюха. Поэтому ему к дерьмовой подкормке, которой кормили пациентов в течение дня, в итоге даже не требовалось подмешивать бром. У него и без того после всего этого не стоял. Обратная сторона монеты этому ловеласу, вот уж. — У тебя такая рожа, будто ты завидуешь, — повернув голову к Ричарду, отмечает Апшер. — Что, не ладилось с женщинами? Доктор Трагер усмехается, проглатывая колкость. Ладилось. А подсыпанные в бокал наркотики были гарантом безупречности. Были, пока он не попробовал подсыпать их слишком параноидальному меркофскому кадру. Жаль, что не вышло её трахнуть. И грохнуть. Хороша была стерва, да слишком любопытна до чужих секретов. Но вспоминать об этом не стоило. Когда до разрядки остается буквально пару движений, Майлз слышит тихий лязг. А в следующую секунду доктор Трагер раздражённо цыкает, крепко зажимая ему бездной раззявленный в вопле рот и раздувшиеся ноздри рукой: — Ну и ну, сколько крику, извини, приятель, отвлекся на прошлое, позабыл про обезболивающее, не обижайся уж так сильно. Вот так стороны монеты и уровнялись.

***

Мочиться стало невыносимо: Майлз не мог контролировать процесс и навсегда был лишён возможности устранить его последствия. Быть может, с двумя руками ещё было бы что-то возможно. Или с двумя ногами. Позитивным моментом в этом было лишь одно: ему наконец стало наплевать. Тотально, беспросветно похуй. Не было стыда. Не было горя. Не было чувства собственной жалости. Похуй, похуй, похуй, — по всем фронтам. Похуй на ампутации. Похуй на кастрацию. Похуй на запись его тела на камеру. Похуй даже на укоряющий взгляд доктора Трагера, в одно утро разбудившего Майлза шлепками по щекам не рукой, а его отрезанным членом. Сморщенным, мяклым и чуть подгнившим. Выглядевшим, как какая-то азиатская морская тварь. — Просыпайся, дружище. Операционная заждалась. — Окей, док, — безэмоционально отзывается Майлз. — Что на этот раз? Доктор Трагер крайне нетерпелив, когда процесс его терапии для Майлза Апшера близится к концу. За одну операцию он выковыривает ему оба глаза и оставляет совсем без рук. Но хотя бы не трогает язык. Майлз после лакает кашицу чего-то непонятного: мясного-хлебного, с щедрой начинкой из таблеток. Жрёт прямо с ладони, как домашний пёс. Шарит плешивым языком по линиям на ней и прикусывает за ноготь, стараясь склянчить ещё хоть что-то. Но Трагер пуст. У него у самого крохи во рту не было хер знает сколько: запасы из столовой совсем опустели. Несколько вариантов, связанных по рукам и ногам в соседних палатах, уже принимали соревнования в том, кто скорее подохнет с голодухи. Тела их были слишком высушены и болезненны, чтобы полноценно употреблять в пищу. И к черту вас, думал Ричард. Лечебная практика на них у него уже не вызывала никакого интереса. Приходя на осмотр к единственному важному пациенту, доктор Трагер слушает его сипение: — У тебя странные руки. Каждый раз разные. Ладно хоть наконец ногти срезал. Бредит? Ко лбу Майлза прижимается трагерова ладонь, проверяя температуру. Пятерня загребает отросшие, сальные волосы с ранней проседью, чешет. — Нет. Они здесь, — парирует Трагер. — И впрямь. Они здесь. Играться вздумал? Кого или что ты имеешь ввиду? Койки других пациентов стремительно пустели, но не мог же Ричард помнить при каких обстоятельствах каждый заканчивал свой срок в Маунт-Мэссив. Мог ли он недостаточно привязать нескольких из особо буйных вариантов? Мог ли он проглазеть несколько непрошенных гостей с нижнего отделения? Да к чёрту. Всё в любом случае сводилось к одному решению: пора было валить. Искать другой угол. Этот сгнил окончательно. Не представлял больше ни капли выгоды. Скучать по нему Ричард Трагер точно не будет. — Не вертись, — цапая болезненно мыкнувшего Апшера под мышки, предостерегает он. — Мы уходим отсюда.

***

Даже привыкнув к отсутствию ног или рук, у тебя никогда не выйдет моментально привыкнуть к отсутствию зрения. Вроде та же херня: у тебя отняли очередное чувство из пяти, — но былые привычки не уходят сразу. Поэтому, когда доктор Трагер везёт его по коридорам Маунт-Мэссив, Майлз жалеет, что нихрена не видит. Он мог бы запомнить повороты, мелкие детали, увидеть, в конце концов, кровавый след с единственной верной дорогой в этом адище. А если бы был чуть умнее ранее, то не запоминал бы, а вспоминал, потому что заранее вырисовывал бы карту в своей записной книжке. Чтоб точно знать: направо свернёшь — сдохнешь, налево пойдёшь — уцелеешь. Теперь бессмысленно. Неинтересно. И доктор Трагер может катить инвалидную коляску с его телом без происшествий. Майлз благосклонен. Майлз разрешает. Колеса останавливаются. Щёлкают лезвия секатора скользнувшего вперёд из-за спины доктора Трагера. Этот псих собрался прибить его подальше от отделения? Апшер вздрагивает и норовит свалится с каталки впервые за весь путь. Прежде чем он вскрикивает, рядом звучит уже знакомый голос: — Близнецы были правы. Мой апостол всё это время был в твоих руках. Священник! Господи, неужели ты, блять, существуешь? — Нужен ещё тебе? — звучит насмешливый голос Трагера. Да. Да-да-да, конечно нужен, ублюдок! Забери меня, отец. Прекрати этот ад! Мартин медлит, прежде чем ответить: — Нет. Не теперь. Вальридер тебе судья, но как же ты мог. Ты же знал! Ты лишил нас последнего шанса на спасение. Ублюдок. Это ты был моим последним шансом на спасение. У вас всех тут с головой непорядок, хочет зарыдать Майлз. Вообще у всех! У долбанного Трагера, у отца-ебучего-предателя-Мартина и у самого Майлза тоже крышак полностью потёк, раз он в очередной раз на что-то понадеялся. — Дай мне лишь попрощаться с ним, — просит священник. Доктор Трагер снова клацает секатором, но великодушно отходит, шурша тканью. Майлз вздрагивает, когда на его висок неожиданно кладут ладонь. Наклонившийся к нему Арчимбод шепчет: — Мужайся перед концом, сын мой. Да не отвергни твою душу Вальридер. — Подавись хуём своего бога, — желчно шипит Майлз, пуча в сторону звука пустые глазницы. — Подавись и сдохни. Отец Мартин в ответ лишь целует его в лоб, как покойника. Глубоко в носу у Апшера ещё долго невыносимо щиплет от сдерживания бессильных слёз, пока доктор Трагер увозит его дальше по коридорам.

***

Камера вспыхивает огоньком с тихим писком. Значит дохнет батарейка. Её хватит ещё только на пару минут. Майлз знает точное количество времени, прежде чем его малышка вырубится. Через сколько всего они прошли вдвоём. Это же его камера? Он так давно уже не слышал её, что, вероятно, бредит. — Нужна батарейка, — оповещает Апшер и чуть елозит в овощной каталке. Недолго, ровно до момента, пока не понимает, что не сможет похлопать себя по карманам куртки в поисках озвученного. Забыл, что ни руки не осталось. Надо же, как такое могло вылететь из головы. — Ты помнишь, как тебя звали? Тупое какое-то интервью. Отдает атмосферой составления полицейского отчёта. На них он тоже был не раз за свою карьеру. — Я не был пациентом, если вам интересно, — тараторит Майлз, будто за призрачное опоздание с представлением себя он рискует получить пулю в лоб. — Я — репортёр и… — Тебя звали Майлз, приятель. — Точно. Майлз Апшер, офицер. И спасибо, что напомнили моё имя перед смертью. Или казнью? Как назовут эту добровольную эвтаназию в выпусках газет? — Я думал, что никогда не выберусь из этого кошмара, — облизывая сухие растресканные губы, с неожиданной искренностью выдыхает Майлз. — Я думал, лечебница станет моей могилой. Как вы нашли меня там? — О чем ты? — задает вопрос офицер. — Никто тебя не находил. Апшер глотает свой следующий вопрос, потому что понимает всё разом после этих слов. Не то, что мгновенно вспоминает, но понимает — да, понимает, что поторопился с задвигом Маунт-Мэссив в прошлое. Рядом кряхтяще щёлкает камера. Издаёт три коротких гудка перед вечным отрубом. Ричард Трагер спокойно складывает её, убирая в карман фартука с мгновенно угасшей заинтересованностью в ней. Потому что хоть так Майлз Апшер освободится, став покойником. Ведь не сдохни она, то уверенность Трагера в том, что он не полезет под складки сала Уокера в поисках застрявшей там батарейки или не сунется на нижние этажи к безжалостному рою нанитов, стаяла бы, как весенний снег. До стоков добрались бы только его косточки. Пора было кончать с терапией. Вещам мертвецов следовало последовать за их хозяевами в могилу. Только так они смогут заглохнуть навсегда. Ричард Трагер кренит голову, рассматривая враз примолкшего Майлза. Говорит: — Кажется, твоя камера наконец пресытилась нашим видео-журналом. Я думаю, с тебя достаточно. Ну что ж… Трагер подымается. Перехватывает верный секатор так, чтоб бить пришлось, словно ножом. Апшер дышит притихше. Видимо, ещё не осознает сказанного. Или боится спугнуть свою удачу. Трагер вторит ему тяжким вздохом, останавливаясь перед этим вжавшимся крепче в овощную каталку остатком человека. Расстёгивает ему молнию куртки, сжимает плечо в дружественном жесте, пока говорит: — Должен признать, здорово мы с тобой провели время. Жаль только, что так и не выпили мартини. И прицельно замахивается.