Разговор

- А не выпить ли нам все-таки на брудершафт, адмирал цур зее? Игриво, с легким перекосом, и той самой красноречиво неочевидной ноткой безнадежности, какая залегает в ломаной черточке на углу рта, подытоживающей улыбку. Улыбка в ответ та самая – терпеливая-терпеливая, больше морщинками в уголках глаз, чем губами, только штрихи этих морщинок теперь, при прежней мягкости, кажутся легко, болезненно надломленными. - Тогда просто поцелуемся – на прощанье ведь полагается, а, Олаф? Эта смешинка в голосе тоже прежняя, до отзвука в душе живая, и тоже не без дополняющих «но». Легкий звон дрогнувшего на столе бокала, тихий отстук дерева по полу. - К чему вы это – все это, Ротгер?.. Без укора, вопросом – почти осторожным, как-то особенно по замиранию интонации понимающим. Одинокий шаг – плавный, но порывистый. Долгое, неловкое, мечущееся тишиной молчание. - …кто бы знал – хочется, вот и все. Очень правильно хочется, так что не сделаешь - хоть стреляйся, потому что прогадал… струсил… кому как больше нравится. Понимаете? - Да. Нет… Не знаю. Тонкие губы смыкаются еще тоньше, так что нижняя становится совсем белой. - Вам что-то известно или вы просто… знаете - я теперь в это окончательно верю, - так? - Нет… Да… Не знаю. Усмешка будто выверенно совпадает с пожатием плечом и уходит в молоко. - Я не прощаюсь - это другое… - Что это – другое? «Его серьезность выбивает из колеи, пожалуй, даже сильнее несерьезности» Эта улыбка по-южному широка и по-южному же резка, взрезана с одного угла острой, отходящей от крыла хищного «кэналлийского» носа линией. - Это не так просто! Скажу, как думается, - вы убийственно приподнимите свою бровь и мне не поверите, а по-другому я говорить не умею, такие вот, как говорила одна задорная старуха, пироги с котятами… - Вальдес. Снова шаг – широкий и прямой не от уверенности - от решительности. - Я согласен, чем бы вы это… Слова прерваны на выдохе – еще не поцелуем, но потянувшейся по шее к затылку ладонью – еще одно дело, к которому подходишь со всей обстоятельностью. Долгая тишина… Это за дверью, должно быть, тишина, а здесь – дыхание, дыхание и шелест пальцев, пробравшихся в волосы, будто бы в самом деле чтобы не отпустить, потому что - «Он прав, это другое, другое… другое…» Долгий взгляд – светлый, пронзительный, осторожный. - Вам это внове, адмирал? - Мне внове… вы. Улыбка, тонкая и короткая, почти извиняющаяся. - Не слишком ли?... - …Поздно? Рано?... Или просто – не слишком ли? - Не знаю… Не убирайте руку. Наверное, все-таки поздно – я непростительно многого хочу. А эта улыбка щедрая и хитрая, и не поймешь – то ли лисья, то ли кошачья. - Ночь – это все же не так уж много... В сером взгляде что-то падает – как камень в седые волны. - Слишком многого, Ротгер, слишком. Эта тишина равно гулкая и давящая с обеих сторон двери. В свете свечей – два замерших силуэта, два взгляда – тяжело опущенный и внимательный, совершенно серьезный. - И все же, вы предпочли бы безнадежно мало, или вовсе ничего? - Безнадежно… вы говорите как всегда метко. Шорох – другая ладонь сжимает ткань рубашки на чужом плече. - Не уходите. И не смейтесь – вы, кажется, говорили, что любите мою прямоту, - я сейчас готов почти на все, что бы вы не предложили. Я… вам верю, Ротгер. - И я вам верю - видите, какой я серьезный, самому страшно! Снова шелест пальцев в волосах – неторопливый, ласкающий, еще один короткий, но особенно стратегически важный шаг. Не так-то много уже можно было предложить, но он предлагал сейчас все что мог – без слов, и оттого куда более красноречиво.