Гром из-под земли

Нам отказано в долгой жизни; оставим труды, которые докажут, что мы жили! Плиний Старший

      — Я начну с космоса! Право же, мой друг, в нем нет ничего сложного за исключением того, что он непостижим, и ни тебе, ни мне, ни кому-либо из ныне живущих не дано изучить все грани его великолепия!       Азирафаэль засмеялся: звонко, беззлобно, — и Плиний (1), окрыленный отменным настроением, вторил ему гулким хохотом. Несмотря на проницательный ум и небывалую образованность, римлянин едва ли осознавал истинную причину веселости своего собеседника. Разве мог он предположить, что разговаривает с существом, способным назвать каждую звезду, появившуюся на небосклоне, и перечислять их до тех пор, пока ему внимают. После чего посетовать на грубость задремавших слушателей и самозабвенно продолжить свое занятие. Такие интимные подробности биографии его нового знакомца Плинию известны, конечно, не были.       — Отчего ты смеешься? — спросил он, не переставая улыбаться.       В голосе его вместо обиды сквозило искреннее любопытство.       — Меня вдохновляет твой энтузиазм, — выкрутился Азирафаэль, и нельзя сказать, чтобы в его словах было так уж много лукавства, — но ты задумал грандиозный труд. Хватит ли тебе на это жизни?       Плиний недоуменно развел руками, будто удивляясь тому, что такая постыдная мысль вообще закралась в светлую голову его собеседника.       — Как много дел считались невозможными, пока не были осуществлены? Друг мой, нам отказано в долгой жизни, и значение имеет лишь то, что мы оставим после себя.       Азирафаэль улыбнулся, подумав, что между ангелами и людьми, должно быть, не так уж много различий, раз уж и те, и другие находят радость в служении.       Плиний нравился ему в той же мере, в которой не нравились Помпеи. Азирафаэль не был уверен, как ему следует относиться к развязным нравам местных жителей, шныряющих по улицам под покровом ночи в предвкушении жарких объятий «волчиц», но всякий раз испытывал отчаянную неловкость, проходя мимо серых стен лупанария (2). Он отводил взгляд, утыкал его в мостовую, но и на ней находил недвусмысленные символы, указывающие направление к публичному дому, чтобы путник — не допусти, Венера! — не проворонил поворот.       Гавриил направил его сюда без особой цели, посмотреть, как живут люди и требуется ли тут божественное вмешательство, но Азирафаэль подозревал, что архангел попросту сослал его в отпуск, на который то и дело намекал последнюю сотню лет, минувшую с пожара в Александрийской библиотеке. Азирафаэль отнекивался как мог, убеждая начальника, что отдых ему не требуется, но прямому приказу не подчиниться не мог. Правда, причина, по которой Гавриил выбрал для его благотворительной ссылки такое неподходящее место, так и осталась скрыта за пеленой Высшего Замысла.       И все же даже из сомнительного предприятия может выйти что-то путное. Именно так рассуждал Плиний, заведя разговор о Демокрите (3) в городской таверне.       — Его прозвали Смеющимся Философом за то, что он мог разразиться хохотом без всякой на то причины. Но он, друзья мои, был одним из самых выдающихся людей своего времени! — восторженно повествовал Плиний, чтобы через полчаса заподозрить, что среди выпивох ученых мужей не сыскать, а затем заметить, что все же обрел одного благодарного слушателя в лице ясноокого незнакомца в светлых одеждах.       Тот будто рвался возразить, но не решался, и продолжал внимать с большим интересом.       Азирафаэль действительно хотел бы заметить, что Демокрит никогда не смеялся без причины, но тогда пришлось бы объяснять, откуда он знает, что человека, жившего пять веков назад, веселила людская самонадеянность.       Плиний тоже этим грешил, но, по крайней мере, его самонадеянность была обоснована. Он отличался от помпейцев — да и вообще от большинства людей, с которыми Азирафаэль был знаком. Он смотрел на мир иначе, охватывая восторженным взором всю Вселенную и улавливая мелочи, которую другие сочли бы незначительными, но при всей своей любознательности порой не замечал того, что творилось вокруг. Не будучи ученым, он зачитывался трудами своих сограждан, погружался в исследования греков и с жадностью впитывал любые знания, которые могло предложить ему человечество, не отказывая себе, впрочем, в праве ставить под сомнение их достоверность.       Плиний годился для Помпей не больше, чем седло — для черепахи, и все же заявлял, легко пожимая плечами, что для истинного наблюдателя этот город ничем не хуже всех прочих. И Азирафаэль, глядя на него, начал думать так же. По крайней мере, Плиний показал ему лучшую пекарню в Помпеях и познакомил с ее дородным владельцем, который с первого взгляда распознал в ангеле своего будущего постоянного клиента.       Вот и сегодня, вдыхая сладковатый аромат свежеиспеченного хлеба, только что купленного у хитро щурящегося булочника, Азирафаэль спешил в дом своего нового знакомца. Он предвкушал увлекательную беседу за стаканом терпкого ягодного вина, и едва ли что-то в этом мире способно было испортить ему настроение.       — Держи его, Квинт! Не упусти!       Кроме этого.       — Задай этому отродью! — послышался из переулка другой голос.       Перекинув край длинного плаща через согнутый локоть, Азирафаэль поспешил на звуки глухих ударов, перемежающиеся с азартным гиканьем.       — Убирайся туда, откуда выполз!       Говорят, что противоположности притягиваются, и ночь не может существовать без дня. Азирафаэль, сотворенный до начала времен и видевший первородный мрак, лучше других знал, что это вздорная выдумка неисправимых романтиков. На самом деле тьма прекрасно обойдется без света, освобожденная от соперничества и бесконечных сравнений. С ангелами и демонами, стоящими по разные стороны баррикад в бескомпромиссной борьбе Добра и Зла, тоже все было кристально чисто и понятно.       Другое дело — люди. Что заставляет их, созданий одной породы, остервенело колошматить друг друга, а еще хуже — заставлять своих собратьев делать это за них? Этого Азирафаэль искренне не понимал, поэтому, когда ладонь ангела мягко легла на плечо ближайшего к нему молодого человека, колени драчуна подогнулись. Не сумев побороть внезапно охватившую его паническую дрожь, юнец испуганно оглянулся и выронил камень, занесенный над сгорбленной спиной лежащего на земле человека. Азирафаэль бросил на того мимолётный взгляд: то был худой бродяга, он прикрывал голову руками и не шевелился, дыша тяжело и прерывисто.       — Недостойное занятие для такого славного юноши, — ласково улыбаясь, попенял Азирафаэль и слегка сжал пальцы.       Коротко и по-ребячески взвизгнув, молодой человек припал на одно колено и, мигом растеряв всю спесь, схватил ангела за запястье в безуспешной попытке отцепить от плеча его руку. Его товарищи, также застигнутые врасплох внезапным появлением зловещего моралиста, нерешительно переминались с ноги на ногу, украдкой переглядываясь между собой.       Извиняться никто из них отчего-то не спешил, и Азирафаэль самую малость сдвинул брови.       — Четверо на одного, — заметил он уже без улыбки. — Что скажут ваши почтенные родители, когда узнают об этом?..       «Почитай отца твоего и мать твою» (4), — пришло на ум Азирафаэля, но облечь в слова свою мысль он не успел.       Глядя в спины улепетывающим юнцам, ангел с тоской подумал, что даже этот нехитрый завет люди умудрились омрачить страхом. Будто и не было в человечестве всех тех добродетелей, о которых так любил рассуждать Плиний.       — Мне жаль, что так вышло, — сочувственно промолвил ангел, приблизившись к скорчившемуся на боку бродяге. — Ты не ранен?       — Спасибо, добрый господин, — донесся из-под локтя приглушенный голос.       Он звучал странно, бесцветно и неискренне, будто намекая, что незнакомец не настроен заводить беседу. Оно и понятно, кому захочется любезничать после пары ударов по ребрам?       Проигнорировав протянутую ладонь, бродяга оперся на руку и с трудом привстал, пряча лицо в складках потрепанного капюшона. Сам не понимая почему, Азирафаэль наклонился, испытывая странное искушение взглянуть в глаза спасенного им человека, но тот лишь опустил голову ниже, не позволяя себя рассмотреть. Затем рывком поднялся, покачнулся, припав на одну ногу, но все же устоял, не произнеся ни звука и продолжая упрямо придерживать край капюшона. Ангел заметил только острый подбородок и смазанную струйку подсыхающей крови, сочащейся из разбитой губы.       — Разреши мне…       Он поднял руку, но незнакомец стремительно отпрянул, выскользнув из-под его ладони. Фигура его угрожающе распрямилась, и Азирафаэль увидел, что бродяга выше, чем ему казалось.       Ангел прищурился. Смутное ощущение тревоги не позволяло ему вежливо улыбнуться и продолжить путь, как он сделал бы в ином случае, не желая показаться навязчивым. Но в движениях этого человека сквозило что-то неуловимо знакомое…       — Кроли?       — Мне не нужна помощь, — никак не среагировав на тихо произнесенное имя, отрезал бродяга, когда Азирафаэль, уже не скрывая изумления, вновь попытался заглянуть под капюшон.       Заметив это, незнакомец скривил губы в неприятной гримасе и, отступив еще на полшага, плотнее закутался в видавший виды плащ. Он не был намерен продолжать разговор. Не утруждая себя прощанием или хотя бы кивком, он отвернулся, и слепящие лучи восходящего над домами солнца коснулись его плеч.       Сквозь истертую ткань плаща ясно просвечивала медная рыжина волос.       — Кроли! Постой!       Раздираемый смятением, Азирафаэль бросился вдогонку за демоном, как вдруг из-за угла донесся громкий оклик. Вздрогнув от неожиданности, ангел обернулся.       — Азирафаэль! — вновь раздался голос, и из-за поворота показался Плиний.       Он выглядел встревоженным и запыхавшимся и, казалось, даже не замечал, что вино из кувшина, который он нес с собой, расплылось алыми пятнами по его тоге.       — Где ты был, друг мой? — римлянин вскинул руки, и капли вина, вновь плеснувшегося через край, окропили мостовую. — Я был у пекаря, он сказал, что ты уже заходил к нему, но я не встретил тебя по дороге…       Не став дослушивать, Азирафаэль быстро оглянулся и заскользил по пустому переулку растерянным взглядом. Демона и след простыл.       — …забеспокоился, увидев выбегающих отсюда мальчишек. Нынче такие времена, знаешь ли! Ты в порядке?       Плиний подошел со спины и, так и не получив ответа, уставился туда же, куда смотрел ангел. Безлюдная улочка, очевидно, не произвела на него такого феерического впечатления, какое читалось на лице его товарища.       — Что случилось? — прямо спросил он, бережно взяв Азирафаэля под локоть.       — Ничего, — помедлив, пробормотал ангел и, моргнув, неуверенно улыбнулся Плинию. — Кажется, просто обознался.       — Тогда пойдем! Не терпится поведать тебе, что я вычитал у Теофраста (5). Он безумец, настоящий гений!