Спи крепко

Заставь меня почувствовать, что я дышу, Почувствовать, что я человек.

      — Обними меня.       Субин делает вид, что не слышит. Он точно знает, что Ёнджун больше не проронит ни слова, пока не отправится спать, потому что как вообще такое возможно, что его может кто-то не услышать? В комнате с растекшимся тусклым светом раздается громкое фырканье и шелест перевернутой страницы практически новой книги.       Они разные, это факт. Поставь их двоих рядом и не поймешь сразу — кто тут именно лидер группы. Ёнджун создает практически весь фансервис, да, и чего уж греха таить, половину контента. Он выглядит одновременно и так, будто готов кого-нибудь приложить лицом об стол и так, словно он — котенок в теле человека. Это противоречие завораживает, он знает об этом, и умело им пользуется. Однако ни фанаты, ни большая часть группы никогда не увидят замотанного вусмерть, хмурого и грубого хена. Потому что таким его может видеть только Субин. Это его уникальное право, если хотите. Почему? Потому что он его практически взбесил своим существованием с первой же встречи.       Ведь так уж получилось, что Ёнджуну всегда всего мало, сколько бы им не восхищались, и сколько бы он ни работал. Ему этого недостаточно. Потому что в данный момент кто-то наверняка трудится больше и дольше. Его жизнь всегда была бегом, вот только непонятно зачем и от кого. Субин же полная противоположность. Он был доволен тем, что имел, а от того и не метался примерно постоянно. Развиваясь в своем темпе, ему не было нужды гнаться за кем-то, и это было видно во всем, что он делал. И Ёнджуна просто выводил из себя тот факт, что кто-то может просто быть собой.       Субин улыбается в книгу, понимая, что сосед прожигает его своим взглядом. Ему, по правде говоря, никогда не нравилось учиться, но чтение это другое. Особенно если речь идет о художественной литературе. Не то чтобы он был особо сложным человеком по жизни, но ему нравилось следить за внутренними конфликтами людей, их переживаниями. Он-то обычно плывет по течению, приходя к постоянной внутренней гармонии, ему никогда не понять тех, кто вечно ищет чего-то. И один из таких людей сидел на кровати напротив и упорно прятал требовательный, почти агрессивный взгляд. Ёнджун был во много раз интереснее всякого психологического романа.       Какие бы между ними отношения не складывались, он вовремя установил правила, возможно, не понимая их причин. Просто рядом с Субином было комфортно и не хотелось слишком сильно торопиться. Он как будто понимал его, хотя, наверное, это было невозможно, настолько они разные.       Да и в конце концов, каждой группе нужна лидирующая пара, с которой будут монтировать всякие стыдные нарезки, писать фанфики и делать коллажи. Это было неизбежно, и лучше уж было взять дело в свои руки. В прямом смысле. Не то чтобы Ёнджуна кто-то просил этим заниматься, точнее никто и не просил, однако он решил, что публично приставать к Субину — весело. Как факт, это действительно было весело.       Но кто ж знал, что когда-нибудь это перестанет быть игрой на камеру?       Первым очнулся Субин, ради шутки спросивший после одной из трансляций:       — Хен, ну признайся, что ты влюбился в меня как маленькая девочка.       — Я тебя умоляю, мы не настолько популярны, чтобы в тебя влюблялись хотя бы маленькие девочки.       Тогда он просто фыркнул и посмотрел на него с вызовом. Он практически всегда и на все так смотрел. Как позже посчастливилось выяснить Субину — потому что по-другому не умел. Потому что когда ты хочешь быть лучшим во всем, что ты делаешь, надо бросать вызов в первую очередь себе.       Субин откладывает книгу и поднимает взгляд. Почитать ему сегодня точно не дадут, да уже и пропало всякое желание.       — Хен, ты в курсе, во сколько завтра вставать? — с напускной усталостью спрашивает он и видит в ответ усмешку.       — О, ты не поверишь, но да, я знаю наш график, — Субин вздыхает, и демонстративно убирает книгу в тумбочку.       — Ну тогда иди сюда, — Ёнджун многозначительно поднимает брови, показывая, что этого он точно делать не собирается.        Как-то так получилось, что даже несмотря на то, что Ёнджун, очевидно, был доминантом, ему не нравилось делать первые шаги, но приходилось. Потому что Субин каждый раз (на свою голову) испытывал его терпение и чрезмерно тушевался. И стоит просто признать, что это — самое милое, что Ёнджуну доводилось видеть. Поэтому у него не выходило удерживаться от прикосновений, которые он сам не очень любил. Однако ему приходилось их принимать и от других участников, которые по неизвестной причине решили, что он не против. Но вот только он был против, а скрывать свое практически болезненное влечение к лидеру уже было необходимостью. Потому что иначе был бы страшный скандал. А чувства, все-таки, чувствами, но упустить работу мечты в его планы не входило.       — Хен, у меня нагрета кровать. Она же остынет, — упирается Субин.       — Это беда, но я, все-таки, погорячее кровати буду, — Субину было почти стыдно, потому что он видит, как Ёнджун чуть не мечется от происходящего.       Сначала это казалось неправильным. Даже не так. Все свои шестнадцать лет Субин мог поклясться, что он самый натуральный натурал. Но потом появляется Ёнджун и все идет по известному месту. Тогда же пропадает и мысль о том, что это аморально. Потому что хен в очередной раз устраивает все так, как оно должно работать: ломает комедию, чтобы занять одну комнату на двоих, прикрывает постоянным фансервисом свои порывы, и все в этом духе. Мелочи, значительно облегчающие им жизнь. И все, чего он хочет взамен — просто немного любви и тепла, которых, так уж сложилось, у Субина было если не в избытке, то точно в достатке.       Ёнджун картинно вздыхает и садится по-турецки на чужую кровать. Из-под длинных рукавов огромной черной футболки торчат жилистые, худые до страшного руки. Он буравит его выжидающим взглядом.       — Ты не поверишь, но я все еще жду, — почти сквозь зубы говорит Ёнджун и получает в ответ только легкую улыбку. Он принимает раздраженный вид, потому что никогда в жизни не признается, что на самом деле ему достаточно только ее. Он давит в себе невероятно сильное желание провести пальцами по щеке Субина, просто чтобы убедиться, что он настоящий, потому что ему до сих пор с трудом в это верится. С трудом верится, что его может кто-то любить просто потому, что это он.       Он замечает это не сразу. Сначала Субин раздражает своей пассивностью. Затем интересует своими редкими, но умными фразами и полным спокойствием. Дальше подкупает косвенной заботой, спрашивая, сколько он спал, как идет подготовка к экзаменам, и насколько хорошо он ест. А дальше, видимо, происходит провал в памяти, потому что следующая стадия, которую может выделить Ёнджун — невероятное, даже не физическое, влечение. Ему становится необходимо видеть Субина, говорить ни о чем, скидывать смешные картинки, и получать похожие в ответ, поправлять его во время танцевальных практик настойчивыми касаниями. Это становится похоже на одержимость, страшное, неконтролируемое наваждение. Отчего-то в голову вбивается мысль, что именно близость с Субином принесет хоть какой-то покой и тепло. И кто бы мог подумать, что она действительно приносит.       Тем временем Субин больше не может смотреть на натянутого, как струна, хена и сгребает его в объятия. Напряженное тело расслабляется от одного прикосновения, и вот он уже ерзает в поисках более удобной позиции. И находит ее где-то на бедрах, потому что он может себе это позволить. Совсем как кот он прижимается щекой к уху лидера, который слышит тяжелый выдох.       — Ну и что, разве это было так сложно?       — Так сложно что? Прийти ко мне, и просто сказать, чего ты хочешь? — чужая щека дергается, и Субин четко представляет, как Ёнджун недовольно кривит губы.       — Я говорил довольно… — Субин прерывает его невесомым поцелуем в изгиб челюсти, после чего слышит расслабленный, усталый вздох. — Ладно, так тоже неплохо.       Субин чувствует, как будто теряет связь с реальностью. Так бывает всегда, когда Ёнджун добровольно сдается ему, показывая всю свою измотанность, и позволяя дать себе слабину, и просто отдаться желаниям друг друга. Субин в такие моменты чувствует себя по-настоящему особенным, потому что он знает, что вряд ли хен показывал эту свою сторону даже семье.       — Я имею в виду, ухажер из тебя говно, — язвит Енджун, а Субин легко смеется ему в шею и тут же чувствует, как хен вздрагивает.       — На «We K-pop» тебя все устраивало, нет?       — Просто не вспоминай об этом. Это было пиздец как нелепо.       — Ты был не лучше это раз, и я почти довел тебя до истерики это два.       — Просто в тот момент я осознавал, куда катится моя жизнь.       Субин легко смеется, и чувствует, как руки Ёнджуна еще сильнее сжимают его спину, а несколько пальцев щекочут шею.       — Ты абсолютно случайно не знаешь, спят ли остальные? — его голос и дыхание обжигают ухо Субина. — Не думаешь, что сейчас самое время расслабиться? Жаль только, что до выходных далеко и никто не уехал, так что тебе придется быть тише.       — Кто бы мне это говорил, — отвечает Субин севшим, немного сиплым от желания голосом и слышит усмешку.       — Не волнуйся, я умею держать себя в руках, — он, продолжая шептать на ухо, одной рукой мучительно медленно поднимает край свитшота, а пальцами другой выписывает узоры на чужом теле. — И ты умеешь, я знаю, хотя иногда было бы неплохо, если бы ты был чуть менее сдержанным, — Субин сглатывает и сжимает ткань футболки на чужой спине. — Ты знаешь, как ты краснеешь? Например, когда я пытаюсь поцеловать тебя во время трансляций, или когда ловлю тебя на том, что ты пялишься на меня при всех? Поверь, это просто самое очаровательное зрелище, которое я когда-либо видел, — он пощипывает кожу около чужого позвоночника, но так, чтобы ни в коем случае не оставить синяков. — Хотя мне хотелось бы посмотреть на это при несколько иных… обстоятельствах. Я хочу видеть, как ты краснеешь, когда я целую тебя там, где ты и подумать не мог, а ты при этом извиваешься подо мной, как какая-то школьница. Тебе не любопытно просто представить это? — он договаривает, и ждет ответной реакции. Он давно пересчитал все позвонки и добрался до лопаток дрожащего в его руках Субина.       — Так ты хочешь это представить или увидеть? — он пытается всеми силами сдержать дрожь в голосе, но выходит из рук вон плохо. Ёнджуна явно удовлетворяет такой ответ, поэтому он громко хмыкает и целует его в висок совсем близко к уху.       Они оба пытаются не делать лишнего шума, потому что иначе им придется долго оправдываться за то, что могут застать остальные. Тем не менее, у них не больше часа друг на друга, потому что спать необходимо хотя бы часа четыре, а до выходных побыть наедине не удастся из-за плотнейшего графика тренировок, после которых они будут буквально мертвыми. А значит, если сейчас им придется довольствоваться только пошлыми разговорами и дрочкой, то нужно взять от ситуации максимум. Поэтому они осторожно снимают друг с друга одежду, после чего Субин начинает покрывать шею хена поцелуями, пока он вздрагивает от каждого прикосновения и шепчет на ухо всякие развратные слова, которые иногда утопают в прерывистых вздохах.       — Для начала, я бы хотел это сделать. Вообрази: твои плечи и шея красные от моих засосов, а на твоем теле нет места, которого я бы не касался губами, ты бы не хотел попробовать? — в данный момент, если бы Ёнджун просто сказал ему пойти и выброситься из окна, он бы не задавал вопросов и просто это сделал. — У тебя просто великолепный голос, и я бы заставил тебя его сорвать. Я хочу услышать свое имя в каждой тональности, которую ты только способен взять, а ты бы хотел его выкрикнуть.       Ощущение палящего дыхания, и такой же палящей близости разгоряченного тела кружат голову, и Субин понимает, что плывет. Он с огромным нежеланием отрывается от чужой шеи и тянется за поцелуем в губы, видя донельзя довольное, но усталое выражение лица хена. Последнее, что он замечает перед касанием, это то, как Ёнджун коротко облизывает губы, самодовольно смотря сверху вниз. Наверняка ему в такие моменты жмет корона, однако она никому не может идти больше, чем ему. Как минимум потому, что он ее заслуживает и знает это. Субину почти двадцать, а Ёнджуну уже двадцать. Они вынуждены еще как минимум несколько лет играть роль подростков, хоть ими уже и не являются. Им двоим пришлось слишком много трудиться, чтобы получить эту работу. Они два молодых, до неприличия красивых парня, и они не видели никого, на ком можно выместить свое желание уже полтора года. Потому что, во-первых, у них строгий контракт, а во-вторых, потому что у них порой нет времени на еду, не то что на какие-то там отношения. Так что их поступки совершенно логичны и закономерны. Младшим пока проще, но не исключено, что им тоже сорвет крышу рано или поздно, и будет просто стратегически полезно, если у кого-то в команде будет похожий опыт. Да и если забыть про эти оправдания, то они просто находили друг в друге то, чего у кого-то из них не было.       Поцелуй выходит жадным, но осторожным. Жарким, отдающим распутством, долгим. В один момент, когда Ёнджун чувствует, что им обоим не хватает воздуха, он отстраняется, держа Субина за подбородок. Они оба — красные, с растрепанными волосами, заметной эрекцией, пожирающие друг друга глазами. Ёнджун криво, почти смущенно улыбается и надавливает большим пальцем на чужую нижнюю губу, внутренне поражаясь ее мягкости и податливости.       — Обычно ты смущаешься чуть больше.       — Обычно вокруг нас куча детей, которых ты развращаешь одним своим видом, — Ёнджун тихо смеется, а Субин не выдерживает, и приоткрывает рот, потому что от такого зрелища сложно сопротивляться даже гравитации. Чужой палец мгновенно оказывается во рту и прохаживается по зубам. Однако Субин не неопытный подросток, чтобы сидеть бревном, поэтому он легко удерживает его зубами, чтобы хен и не думал убирать руку, а затем обхватывает губами, и скользит по фаланге одним кончиком языка. Он видит, что глаза напротив наполнены жаром и низким желанием определенного характера и понимает, что в них отражается его же взгляд.       — Твою-то мать, — выдыхает хен, еще больше краснея.       Субин улыбается настолько бесстыдно с пальцем во рту, что заставляет Ёнджуна отвести взгляд, после чего опускается к чужим костлявым плечам, пока чужие руки сильнее сжимают его собственные, впиваясь короткими ногтями. Ощутимо, но ровно так, чтобы не оставить никаких следов. Его руки опускаются на выпирающие ребра хена и сдавливают их, выбивая воздух из легких. Он слышит судорожный вздох и чувствует, как с одного плеча исчезает ладонь, которая, видимо, теперь зажимает рот. Субин останавливается, чтобы старший мог перевести дыхание.       Видимо, Ёнджун возвращает себе тот последний кусок самообладания, так что он проходится пальцами по выступающему прессу, легко его оглаживая, и каждое такое прикосновение похоже на разряд тока. Кто бы что ни говорил про «самого не атлетичного айдола», все равно у него крепкое, закаленное в постоянных тренировках и диетах тело. Он едва касается кожи у резинки пижамных штанов, и слышит, что Субин не дышит. Но он голодно смотрит на его замеревшую кисть. И не выдерживает первым, скованно отодвигая кромку чужой одежды буквально на пару сантиметров, обнажая выступающие тазовые косточки, которые кажутся только острее из-за приглушенного света.       Их взгляды пересекаются, и они делают то же самое, что и множество раз до этого — утыкаются друг другу в шеи и плечи, потому что стены в их общежитии, наверное, картонные, и никто не должен услышать даже всхлипа. Так что каждый раз они невообразимо рискуют, но это только подстегивает желание каждого. Они стягивают штаны и белье не до конца (просто на всякий случай), но так, чтобы не стеснять движений, и Ёнджун придвигается максимально близко, задевая чужую разгоряченную плоть, и тут же чувствует жаркий вздох на своей ключице.       Они возбуждены достаточно, чтобы Ёнджуну не пришлось искать свой лубрикант. Хотя он точно помнит, где именно он лежит (в пенале в его личном ящике, в который никто даже не рискует думать лезть) просто потому что если его обнаружат у него, это будет логичнее. Он смазывает руку предэякулянтом, и чувствует всем телом еще один вздох. Ему с огромным трудом удается держать себя в руках, ощущая чужое тяжелое горячее лицо, чужое дыхание, ощущать, что у Субина закрыты глаза. Только от воображения этой картины хочется повалить его на простыни и забить на Бомгю и Тэхена, спящих буквально за стеной. Хочется зайти дальше дрочки, намного дальше. Но нельзя. И нельзя сейчас причинить ему какой-либо дискомфорт, а потому надо сдерживаться. Просто Субин слишком хороший и плюшевый, чтобы делать с ним то же, что он обычно делает с собой. Он чувствует нетерпеливый толчок бедрами и от этого сжимает основание чужой шеи сзади, при этом медленно двигая рукой. Это просто чертова дрочка. Она не должна вызывать столько эмоций. Он на мгновение представляет, как все было бы по-настоящему. Как Субин лежит под ним красный и пытается закрыть глаза предплечьем, а он не дает и заводит ему руки за голову, чтобы тот даже не думал о том, что Ёнджуну может что-то в нем не нравиться.       — Не сдерживайся.       Ёнджун чувствует, как умирает. От этого горячего шепота, от своих фантазий, за которые наутро будет ужасно стыдно, от едва липкого тела, прижатого к нему. И он не сдерживается. Потому что он со всей серьезностью готов сделать все, о чем может его попросить Субин, если это, конечно, не будет ему вредить.       Поэтому он сжимает руку едва не в кулак, почти заставляя тело под ним скулить, и чтобы не сорваться, он читает про себя какие-то стихи, что он когда-то учил на уроках корейской литературы, просто потому что иначе он сделает каждую свою мысль реальной. Он набирает темп, периодически поглаживая головку чужого члена, и с каждым разом чувствует тело Субина все ближе. До себя он дотрагивается просто постольку поскольку, ведь он может кончить прямо сейчас, стоит отпустить извращенную фантазию на волю, да и к тому же он может уделить меньше внимания дрожащему в его руках Субину, который нещадно мнет его спину ладонями.       От всех непристойных картин в голове, и даже не звуках, а потоках воздуха, вздохов, он чувствует, как низ живота превращается в тугой и запутанный клубок нервов, и его накрывает, когда он чувствует чужое семя в своем кулаке и зубы на плече. Еще немного и он кончает следом.       — Только не говори, что мне придется лезть за своими салфетками, — хрипло говорит Енджун, чувствуя, как вздымается спина Субина.       — В прошлый раз ты вынес мне мозг, поэтому да, они у меня есть, — тихо отвечает он, явно нехотя отрываясь от разгоряченного тела, ищет салфетки в тумбочке и мельком видит, как хен чистой рукой откидывает прилипшие волосы со лба, и это выглядит невероятно горячо. Он слезает с чужих бедер, стирает сперму и выжидательно смотрит на Субина. — Что? Ты мне ноги отсидел.       — Серьезно? — он поднимает брови и улыбается. — Какой ты иногда неловкий, Субин-и. Не стыдно? Все-таки лидер.       — Зато я не затаскиваю своих тонсенов к себе в постель.       — Формально это и не моя постель.       Он встает, зарывает испачканные салфетки как можно глубже в мусорку, затем одевается и как будто останавливается в нерешительности. И Субин совершенно точно знает, что ему нужно. Он берет его за запястье и притягивает к себе, сладко выдыхая в чужие губы:       — Спокойной ночи, хен.       Этот поцелуй намного осторожнее и нежнее, чем те, что были до него. Он не развязный или пошлый, а внимательный и чуткий. Потому что Субин знает, что нужно Ёнджуну. Просто немного понимания и заботы. Они касаются лиц друг друга одними кончиками пальцев, не пытаясь углубить поцелуй. Это череда мягких, трепетных прикосновений.       — Спи крепко, Субин-и.       И он готов отдать все, что у него есть, чтобы видеть эту робкую, неприкрытую улыбку. Просто чтобы он был счастлив.