Убеди меня остаться

Привычным движением Саске ещё в развороте щёлкает задвижкой. Захлопнув крышку унитаза, садится на неё, ставит портфель на колени и, оперевшись на него подбородком, собирается ждать. Долго и терпеливо. Пока последнему придурку не надоест торчать под дверьми, то делая вид, что ушёл, то начиная глумиться. - Я знаю, ты слышишь, Учиха-тян! Да, Таюя точно знает. Потому что сама, лично поломала его наушники. Сейчас Саске так и тянет по привычке вытащить их из кармана, чтобы заткнуть уши и не беситься лишний раз. Но приходится довольствоваться электронной книгой на телефоне. И да, читать её под ублюдочный гвалт и издёвки тоже вошло в привычку. Это только во всевозможных выдуманных историях можно добиться уважения строгими возвышенными взглядами. Или игнорированием. Или решительными поступками, которые якобы до того впечатлят моральных уродов, что те пересмотрят своё поведение... Нет. Всё это не работает, потому что толпа - тупое быдло, не прощающее друг другу отступлений. А если ещё и есть те, кто готов ей манипулировать и держать в руках нитки - тушите свет и уходите под покровом ночи. Саске уходить было некуда. Как вчера и сегодня, так и завтра он проторчит в сраном классе полдня. Будет терпеть, например, прилетающие прямо среди урока комки жёваной бумаги и насекомых за шиворотом. Не подавая вида, что что-либо случилось. Потому что иначе выговор учителя распространится и на него, а это означает очередной разнос от отца. Отец был и причиной, по которой школу нельзя было просто прогулять. "Ещё. Два. Года. Два чёртовых года до восемнадцати, и всё это кончится", - как мантру повторял порой Саске. Подбодрял себя тем, что вполне выживает здесь уже около трёх лет. И даже нервные срывы допускает лишь обдуманно. Шум за дверью стихает. Ублюдки обсуждают что-то вполголоса, и, немного встревожившись, Саске отлипает от телефона и пытается расслышать. Долетают лишь ничего не дающие понять отдельные слова. Не впервые они выламывают замок туалетной кабинки. Не впервые выволакивают и бросают Саске на кафельный пол, пользуясь численным превосходством. По отдельности он, может, ещё и навалял бы каждому, но нет же, вечно ходят хотя бы парами. И Саске лежит, не пытаясь встать, почти с удобством. Бесится и обзывает эту четвёрку, частично вслух. Реплика про его "смазливую морду" даёт повод зацепиться. - Да кто бы говорил. Сакон, кукла ты крашеная, не пидор случайно? - тянет Саске, вдруг понимая, что не так уж и зол. Просто заебался. И провоцирует для того, чтобы поскорей остаться избитым и оставленным в покое. - А может, проверить хочешь, - Сакон лукаво лыбится, словно замыслил шалость. - Ты-ы-ы это... - вопрошающим тоном произносит Кидомару и, получив адресованную ему ухмылку, неопределённо фыркает. - Ребя-ят, - говорит единственная тут девушка, настороженно переводя взгляд то на одного, то на другого, то на всё ещё валявшегося в расслабленной позе Саске. - Вы это серьёзно? С хуя ли решили, что подобное сойдёт с рук? Головой помозгуйте, и если что - поддерживаю полностью! - её губы вдруг тоже раздвигаются в улыбке, и Таюя игнорирует замечание толстяка о неподобающем поведении. До жертвы только-только доходит, о чём и насколько всерьёз идёт речь. Саске вдруг подрывается, Саске вдруг решает сопротивляться. В восемь рук его держат, заводят руки за голову, стягивают запястья куском пластикового шнура. Мышцы сводит судорогой страха, напряжения. Кулаки сжимаются так, что ногти чуть не вспарывают ладони. - Вы не посмеете, - звучит просевший, хриплый голос. - Блеф, это за рамками, - тот же шнур приматывает руки к батарее. - Прекратите! - срывается он на крик, прежде чем рот забивает грязная ткань. Кляп - его же носки и пояс его же куртки. Одну из босых ступней Сакон, усевшийся на пол, берёт в ладони и неторопливо разминает, словно массаж делать собрался. Саске дёргается, но его щиколотку крепко сжимают. Сакон приподнимает его ногу, уперев пяткой себе в плечо, и ухмыляется накрашенными зелёными губами. - М-да, мы тебя тут определённо затрахаем, - тянет он. Эта фраза окончательно подводит итог полуневербальным обсуждениям Четвёрки и повергает Саске в истинную панику. Сакон чуть перемещается, садится прямо между разведённых ног жертвы. Саске жмурится, Саске отворачивается, он находит взглядом Таюю, и его лицо вспыхивает краской стыда. Если у кого-то и мелькает мысль, что присутствие девушки - чересчур жестоко, то он оставляет её при себе. Руки нарочито медленно, застревая на старой "молнии", расстёгивают ширинку и ремень. Просто расстёгивают, а потом перемещаются к воротнику. Сакон при этом наклоняется к лицу жертвы. Саске придаёт ему яростное, но отчаянное выражение, стискивая кляп зубами. - И чем Орочимару-саме приглянулся этот ушлёпок? - задумчиво, словно бы ни к кому не обращаясь, проговаривает Сакон. Пуговицы жилетки аккуратно выскальзывают из петелек, открывая влажную от пота рубашку. - А ну как, кстати, он и разочаруется. Вы только гляньте - это недоразумение ж можно в любом сортире зажать... Что, собственно, мы и делаем... Саске выгибается и мечется, будто руки, оглаживающие его живот и рёбра, раскалены докрасна. Мерзко. Какая мерзость эти щекотные пальцы, мерзко от любых прикосновений - и якобы ласкательных, и грубо удерживающих. Хоть бы не чувствовать их на своей коже. Хоть бы минутный перерыв, чтобы отдышаться. Он жалко всхлипывает, и это в перерыве между издевательскими репликами звучит очень громко. - Ох ты ж ё, - почти мягко прозносит Таюя, большим пальцем вытирая выступившие на глазах Саске слёзы и дорожку слюны из уголка рта. - Да Сакон же ещё даже не начал. Саске снова жалобно стонет и тут же гневно рычит. С раздеванием покончено. Только жилетка и рубашка висят на запястьях - чтобы их совсем снять, пришлось бы развязать руки жертвы. Твёрдый кафельный пол холодит спину и неприятно давит на позвонки. - Хотя, знаете, всё же понимаю директора, - решив немного продолжить затронутую им же тему, произносит Сакон с толикой искреннего восхищения. - Чёёёрт... Малой, тебе бы телом торговать, оно недёшево стоит. Могу стать постоянным клиентом. Саске возмущён, пытается злиться сквозь слёзы. Четвёрке смешно. Саске погано, как никогда в жизни. - Подайте жидкого мыла, что ли. Я так понимаю, масла ни у кого нет, - Сакон ощупывает пальцами вход в тело. - Крем для кожи? - деловито предлагает Таюя. - Смотря какой. Но скорее всего, будет лучше всё-таки мыло. И плошку с водой. Девушка отлучается на несколько секунд и четыре метра. Скользкий, мокрый большой палец обводит, надавливая, колечко мышц. Кажется, Саске велят расслабиться, вроде даже пытаются размять закостеневшее от судорог тело. Но сам Учиха едва воспринимает происходящее. Помимо всего прочего, нос заложило, а попытка дышать через рот в обход кляпа из носков едва не вызвала рвотный рефлекс. Но боль в причинном месте заставляет немного прийти в себя, чтобы тут же снова захотелось упасть в обморок. - Ну и всё, хватит с тебя растяжки, - решает Сакон, вынимая пальцы. А дальше - опять боль и унижение. Только в разы хуже. Насильник наваливается всем телом, упираясь локтями или ладонями в грудь и живот Саске, а тот почти уже и не пытается двигаться. Слегка вздрагивает от отвращения, наблюдает за Четвёркой, полуприкрыв глаза. Кроме Сакона его сейчас никто не касается и не держит, но это и не требуется. Он проиграл и сдал все позиции, опустился дальше некуда, какой смысл дёргаться? К горлу вновь подступает тошнота, когда насильник совершает несколько особо быстрых, резких движений и, войдя до предела глубоко, замирает, упёршись лбом Саске в рёбра и крупно вздрагивая. - Э-эй. Сакон. Как говорят... Один раз - не пидорас, хаа? - вдруг протягивает Кидомару, заинтересованно следя за тем, как товарищ приводит себя в порядок. - Совершенно верно, - устало усмехается тот. - Только вот знаешь что, для нашей пассии это будет второй... Саске хочет просто потерять сознание. Почему ему отказано и в этом?

***

Домой он является едва ли не к ночи. Едва переставляя ноги, заходит в лифт и нажимает на нужную кнопку. Тут же жалеет, что выбрал не лестницу - так было бы дольше и вместе с тем отвлекательнее. Он не рассчитывает, что отец не заметит его разбитый внешний вид. Придётся отвечать на вопросы и видеть жуткое потрясение и разочарование в родных глазах. Саске не питает радостных иллюзий и не накручивает себя, просто достаточно хорошо знает отца. Тот будет как никогда близок к тому, чтобы вообще наконец-то отказаться от и так не оправдывающего надежд ребёнка. "Давно пора", - думает Саске, пока кабина преодолевает этаж за этажом. - "Всё равно я никогда бы не заменил Итачи". Старшего сына жена сумела отсудить у Фугаку при разводе. Как тот был расстроен - словами не описать, но тут же собрался и со всем усердием взялся за младшего, надеясь, видимо, сотворить второго гения-вундеркинда. Вот только Саске не смог им стать при всём желании. Он честно старался. Всюду, где заявлялся, был на первом месте, изучал учебный материал на год вперёд, вникал во все доступные взрослые темы. И всё равно всё меньше и меньше нравился отцу. Его сравнения в пользу аники ("Твой брат сообразил быстрее", "Итачи это уже умел в твоём возрасте", "Ты гораздо чаще просишь помощи"), сначала призванные мотивировать, уже давно не излучают ничего, кроме разочарования. Удивительно ли, что Саске не возненавидел старшего брата? Ничуть. Да, одним своим существованием Итачи отравляет ему жизнь. Но он же и наполняет её смыслом и радостью. Имеют ли значение ядовитые слова родителя, когда брат им доволен и ему рад? Безусловно, имеют. Но не столь важное, как могли бы. Саске не может представить, кем бы мог быть, если бы не Итачи. Кажется, брат был единственным, кто действительно ценил Саске. Может, ещё и мама, но её мнения Саске никогда не слышал - она была безукоризненной женой, матерью, женщиной, никогда никому не перечила и вела себя... идеально. И дети порой принимались гадать, правда ли она хочет их любить или делает это потому, что должна. Такой она была до определённого момента - до развода. Он проходил поначалу без шума и скандалов. Просто в один момент папа и мама поговорили вполголоса, вышли из кабинета и объяснили, что перестают быть семьёй. Причин сыновья так и не узнали. Мать собрала какие-то вещи, вышла за порог и больше не вернулась. А потом вдруг вцепилась, как волчица, в Итачи и на эффекте неожиданности с энтузиазмом выиграла дело о родительских правах. Две апелляции, поданные разъярённым Фугаку, были провалены с треском, и братьев ждала разлука. В течение трёх лет они ни разу даже не связывались. "Итачи сейчас должен быть двадцать один год". А тогда было без малого восемнадцать. В двенадцать лет Саске казался самому себе крутым и взрослым, познавшим мудрость жизни. Он даже с девочкой встречался, да-да. Конечно же, дальше стыренных с клумб букетов и неумелых слюнявых тычков губы в губы дело не заходило. Тогда Саске сделал очень смешную и важную вещь - попросил брата научить его целоваться. Итачи, поломавшись, и научил. На практике. И в следующий раз, встретив ту девочку, Саске понял, что вовсе не хочет её целовать. И признаваться в любви. И тырить для неё букеты. Зачем, если всё это он хочет делать с нии-саном? С Сакурой они остались хорошими друзьями. Как часто бывало, он так и не понял, что на самом деле думал и чувствовал в тот момент Итачи. Он только наругал за сорванные тётины цветы. Саске с обидой решил, что это была самая провальная история признания на свете. Он не знал, почему братская любовь между ними не должна переходить во влюблённость - да и до сих пор не знает, если честно. Но он прекрасно понимал, что это должно быть секретом. Потому ловил брата, лишь тщательно проследив, чтобы им никто не помешал. И в один прекрасный день Итачи ответил, снова поцеловав. И с тех пор делал это регулярно. Будто через не хочу, но это был тот редкий случай, когда Саске точно знал - брату тоже всё это нравится. Вопрос, насколько. Эти странные недоотношения продлились почти год - до распада семьи. И что касается Саске - он был бы не против продолжить. "Поэтому. По всему этому. Итачи не должен узнать о том, что было сегодня в школе". Саске вспоминает своих мучителей, которые едва ли станут молчать. Отца. "Ну, да, Итачи узнает. Только не при моей жизни". Доехав до нужного этажа, Саске нехотя выбирается из лифта. И при взгляде на дверь квартиры то ли облегчённо, то ли с болью вздыхает. На неё приколот клочок бумаги с написанной датой возвращения отца. С другой стороны - скупое выражение недовольства тем, что Саске опоздал из школы. Он проходит в свою комнату, кидает портфель на кровать и падает на колени рядом с ней, пряча лицо в одеяле. Ни о чём не думать, а конкретно - не переживать сегодняшний ужас снова и снова, не получается. Боль в теле не нестерпима. Его не порвали, не искалечили, Сакон сделал всё прямо-таки профессионально. Только на руках ещё не сошли рубцы от веревок. Надо бы в душ. Смыть буквальную и, по возможности, метафорическую грязь, избавиться от тошнотворного осознания того, что семя этих ублюдков всё ещё внутри него. Но Саске лежит и бессмысленно комкает одеяло. Если нет смысла в жизни, какой смысл в уборке? (с) Если жить осталось недолго, зачем вообще ещё что-то делать? И всё же Саске решает на следующий день снова пойти в школу. Чисто из вялого любопытства.

***

Ещё в школьном коридоре он понимает, что зря. От каждого человека, проходящего мимо, хочется отшатнуться или ударить его. Любой человек ближе полусотни метров заставляет наблюдать за собой краем глаза и мысленно вскидываться при его приближении. Все до одного поневоле внушают страх и злость. Когда кто-то близко протянул руку, передавая ещё кому-то за спиной Учихи сдачу из школьной столовой, Саске отскочил и буквально силой воли удержался от того, чтобы принять какую-нибудь боевую стойку. Он знал, читал о такой реакции. И немного доволен тем, что она у него - защитно-агрессивной формы, а не "плаксивой". "Доволен своей реакцией на изнасилование?.." Дожили. Тем, кому протягивали сдачу, оказывается Кидомару. Он сейчас же таращится на Саске с бесстыдным любопытством. А тот застывает на мгновение. Как кровь в его жилах. Толчок внутрь. Ещё один. Весело-любопытный смех. Урод вцепился в волосы для удобства и уже выдрал несколько клочьев. Как он может? Как он может смеяться? Он либо такой идиот, псих, что не понимает, что творит. Либо просто дьявол, даже не зверь. Все они. Им всем весело. Это для них какой-то прикол. Саске глубоко вздохнул, сбрасывая оцепенение. Скрывая замешательство, скривился и отвернулся. Мельком бросил взгляд на напугавшего его вначале парнишку из столовой. Будет дружить с этой тварью - добром не закончит. Но это точно не его, Саске, дело. На уроке приходится проявлять бесконечную выдержку, чтобы не вылетать из-за парты от каждого движения соседа. Благо, все главные агрессоры либо на параллелях, либо классом старше. На мелкие пакости теперь и в самом деле плевать, кузнечика из-под рубашки Саске достаёт с отстранённым пофигизмом. Зато, когда ботинком касаются его ноги, дёргается, роняет на пол книгу и несколько минут не может успокоиться. Окончательно забивает на урок и украдкой разглядывает одноклассников. "Многие здесь не присоединились бы к Четвёрке, если бы нашли нас там?" Несколько человек здесь однозначно остались бы и поддержали забаву хотя бы, чтобы подмазаться. Кто-то пробормотал бы что-то неодобрительное и смылся по окрику. Не больше двух-трёх пригрозили бы вызвать полицию. Наверное, большая часть прошла бы мимо двери, предпочитая сделать вид, что ничего не слышали. Он громко мычит, как позволяет кляп, когда слышит шаги по коридору. Запоздавший ученик. Возможно, забыл в своём классе тетрадь или пенал. Саске почти плевать на то, что кто-то ещё заглянет и увидит происходящее. Пусть только зайдёт и прекратит эту пытку. Пожалуйста. Ведь это правда возможно. Он ещё не утратил веру в человечество. Шаги слегка замедляются у двери в туалет. Неизвестный проходит мимо. Кидомару снова дёргает, принуждая запрокинуть голову. Саске, вновь проваливаясь в тоскливую пустоту, успевает опять увидеть его насмешку. Саске трёт виски кончиками пальцев, глядя перед собой широко раскрытыми глазами. Это что же, постоянно так будет? "До смерти". На большой перемене Саске, чисто рефлекторно и непонятно зачем подхватив портфель, сбегает.

***

Итачи решает немного попетлять по улицам, прежде чем отправляться на раздобытый им адрес. А потом и вовсе вспоминает, что в школах идут уроки и Саске, по идее, ещё не скоро вернётся домой. Поэтому с чистой совестью рулит на внешнюю кольцевую, на одно печальное для него, но дорогое сердцу место. Высоченный мост над небольшой, в смысле узкой, рекой, которая с момента его постройки на добрый десяток метров углубила своё русло. Оно выглядит, как тёмное ущелье. И, по сути, очень красиво. Для Учихи неприятным сюрпризом выступает то, что с последнего раза, когда он был здесь, на берегах стало куда меньше зарослей. Прибавилось асфальта, дорожек, где-то подальше на берегу виднеются здания, и вдоль реки наконец поставили ограждение - но это скорее плюс, хотя выглядит так себе. Итачи не один на мосту. Молодой черноволосый парень стоит у края, под табличкой с названием реки Накано, опираясь руками на прочные, рассчитанные на машины перила и задумчиво глядя вниз. Итачи паркует автомобиль на другой стороне, чтобы не мешать, и открывает дверь для воздуха, не желая пока выходить. Парень - ещё школьник, насколько можно судить. На нём форма, а рядом притулился небрежно брошенный портфель. Увидь его Итачи где-то в другом месте, непременно бы осудил. Нехорошо прогуливать уроки, однако, видимо, прямо сейчас этому человеку необходимо обдумать что-то важное, оградиться от суеты, побыть наедине с собой и пейзажем. Становится даже чуть неловко, что приехал сюда же и нарушил одиночество. Но... Что-то не так. Что-то сильно, сильно тревожит. И спустя минуту до Итачи доходит. Школьник бросил портфель на бок не от разгильдяйства, а потому, что не собирался поднять. Вниз он смотрит, прикидывая вероятность смерти. И пришёл сюда не просто подумать. Однажды он уже видел это. То же самое. Тогда он ничего не сделал. Сейчас же... Итачи буквально выпрыгивает из машины, хлопнув дверью. - Остановись! Между ними, оглушительно загудев и заглушив крик, проезжает грузовая машина. Итачи едва не попадает под неё, но лишь отмахивается. Миг, на который он потерял неизвестного парня из виду, кажется таким долгим, словно эту тупую технику можно оббежать спереди. По счастью, грузовик проезжает, а потенциальный самоубийца всё ещё здесь - вскарабкался и встал на перила, одной рукой держась за край дорожного знака. - Подожди! Пожалуйста! - Тогда стой, где стоишь, - грубовато откликается парень, не оборачиваясь. Итачи переводит дух. - Не стоит этого делать. - Я и сам разберусь, что мне делать, а что нет! Главное - спокойствие. Вдумчивость. Готовность послушать... Чёрт, он вовсе не психолог! - Ты... Ты уверен, что решение верное? Должен быть другой путь. - Меня он не устраивает. - Можно узнать, почему? Долгое молчание. Итачи даже показалось, что парень не расслышал вопроса. - Мож... - Не хочу дожить до времени, когда... один человек узнает. - Узнает что? Ты сделал что-то плохое? - Не я. Со мной, - парень передёргивает плечами. Итачи снова выдыхает: он готов, даже хочет рассказать кому-то, облегчить душу. И сразу замирает в шоке от предположения, которое черноволосый школьник тут же подтверждает. - Отымели. Трахнули. Изнасиловали. Выебали. Распялили на полу в сортире... Ты, может, знаешь то чувство, когда кажется, что слова ничего не выражают. Вообще. Ничего. А мир полнится ублюдками... - Но тот человек, - очень осторожно произносит Итачи. - Тот человек ведь не такой? - Нет, - несколько даже возмущённое восклицание. - Он... Он совсем не... - Я не думаю, что он осудит тебя за то, что случилось, или отвернётся, - твёрдо говорит Учиха. Кажется, он нашёл нужные слова. - Он - вряд ли. Но я не смогу к нему приблизиться. Тупик. - А о нём ты подумал? Что он почувствует, когда узнает о твоей смерти? - Я эгоист, - немного подумав, легко заявляет подросток. - Не надо. Не надо быть эгоистом. Если сейчас ты решишь жить ради близких - когда-нибудь и для себя найдёшь успокоение и радость, я уверен. - Отец только рад будет, - огрызается суицидник. - Он может быть строг, требователен, и не показывать любви. Но это не значит, что её нет. - Показывал бы хоть немного! До этого бы не дошло. Даже сейчас... Если я приду, он расстроится, разозлится и как всегда скажет, чтобы я разбирался. Как мужчина. А что я "как мужчина" сделаю, когда со мной обошлись как с базарной блядью?! Кого-кого, а этого папочку мне точно не жаль! Отец года, чтоб его! Похоже, у злости на родителя, которую парень так яро высказывал, и впрямь имеются весомые причины. Итачи шумно вздыхает, сочувствуя, и пытается ещё раз. - А мать? Она жива ещё? - Я даже не знаю, - словно потухает подросток. - Я её и брата уже года три не видел. А брат... Он и есть, ну, тот человек, понимаешь? - это произносится с вызовом. Вроде как "и попробуй только осудить, мне плевать с моста этого!" - И лучше бы мне его и не видеть... Теперь... Итачи ощущает, как воздух становится густым и спёртым, а где-то в груди холодеет. Он с трудом овладевает собой и негромко просит: - Посмотри на меня. Оглянись и посмотри. Школьник медлит пару секунд, а потом, шаркнув подошвами по бетону, разворачивается на сто восемьдесят градусов. Моргает от солнца, которое, стремясь к закату, освещает замершую фигурку, светит прямо в лицо и не даёт ничего разглядеть. Зато Итачи видит. Видит, и, лишь прикусив язык до боли, сдерживает рвущийся с губ вопль изумления и ужаса. Всё, о чём они говорили до сих пор - случилось с Саске. Саске хочет убить себя, и Саске едва этого не сделал. А если бы он, Итачи, опоздал всего на несколько минут? Если бы вовсе не поехал на мост? Если бы вообще в очередной раз отложил эту поездку, посчитав, что не всё готово?! Любимый младший брат стоит над пропастью, совершенно не против того, чтобы в неё свалиться. Стоит на перилах с округлым верхом, лишь кончиками пальцев придерживаясь за дорожную табличку. Стоит, и кажется, ветер его легко сбросит вниз или солнце столкнёт своими лучами. Ещё не победа. Он ещё не спасён. Стоит, глядя совсем не на Итачи, не узнав его. Устремив взор куда-то вниз по реке, ему за спину. И первым нарушает тишину. - Почему ты так волнуешься? Так стараешься? Садись в свою машину и вали отсюда. А в голосе - мольба не бросать. На лице - отчаянная надежда. "Переубеди. Объясни. Подскажи. Я не хочу, не хочу умирать. Всё равно не хочу". - С того самого места, где ты стоишь, - берёт себя в руки Итачи, - много лет назад спрыгнул мой друг. Я не смог ему помочь. Я до сих пор... До сих пор виню себя за это. Твоё спасение почти жизненно важно для меня сейчас. Если хотя бы немного, хотя бы чуть-чуть ты жалеешь хотя бы меня, помоги немного искупить грехи. Прошу. Ради того друга. Умоляю. Ради твоего брата. Пожалуйста. Сойди с перил. Саске стоит недвижимо. Несколько секунд кажется, что он вот-вот махнёт рукой на все и сорвётся. "Жизненно важно? Помочь, да? Я хотел... Я умолял, чтобы мне помогли тогда. Отчего же лишь сейчас? Если бы... Если бы ты пришёл раньше. Пришёл в школу в ту минуту... Но спасибо," - Саске едва-едва улыбается. - "Спасибо за то, что теперь не опоздал. Если бы ты мог... Я знаю, ты бы не допустил того, что случилось. И за одно это я уже благодарен. Я тоже должен помочь?" - А то уподоблюсь тем тварям, которые прошли мимо двери тогда, - произносит он вслух и делает шаг. Вниз и... вперёд. На дорогу. Итачи вдыхает, набирая полные лёгкие. Резь в них, оставшаяся после недавней болезни, напоминает о себе сильнее, чем за весь месяц. - Я подойду? - спрашивает он на всякий случай. Саске кивает и наклоняется за портфелем. Итачи почти бегом пересекает мост и останавливается совсем рядом. Замечает, как напрягся брат. - Посмотри на меня, Саске, - снова просит старший Учиха. Саске в недоумении хмурится - вспоминает, называл ли своё имя. С любопытством поднимает голову... И застывает, не в силах вымолвить ни слова. Стоя совсем рядом, оба замечают, что стали старше. Саске изменился особенно сильно - всё же три года для шестнадцати не то, что для двадцати одного. Кроме того, его лицо, видимо, в связи с последними событиями, осунулось и приобрело болезненный вид. У него сломался голос, потому Итачи его и не узнал сразу. - Ты... Обрезал волосы, - ошарашенно ляпает младший. И широко раскрывает глаза, захлёстнутый стыдом. Тем самым, ради избегания которого хотел покончить с жизнью. - Знаешь, если бы ты сразу назвал своё имя, я бы спрыгнул в ту же секунду. - Волосы отрастут, если хочешь, - в тон ему ответил старший. После лет волнений, пережитой смертельной опасности, стольких переживаний почему-то хотелось хохотать и дурачиться. Истерика, наверно, зреет. - Вот и хорошо, что не назвал, да? Ну же... Я узнал о том, что ты пережил, а мир не рухнул. Солнце не погасло, а мы не провалились под землю. Всё проще, чем ты ждал, верно? - Пожалуй, - глаза Саске блестят не то от унижения, не то от счастья. - Стоила эта минута твоей смерти? - Нет. Совсем, совсем нет... - Вот видишь. Можно? - он поднимает руку, и Саске подаётся вперёд. Встречается лбом с двумя пальцами и со всхлипом смеётся. Итачи теперь нужно держать руку горизонтально, чтобы попасть. - Знаешь, ты перерастёшь меня. Глупый маленький брат. - И он опускает свою ладонь на плечо Саске. Тот этого не ожидает и рефлекторно сильно вздрагивает. Спешит пояснить. - Всё нормально. Это просто реакция тела... Тупая фобия. Я не могу тебя бояться на самом деле. Итачи обнимает его, целует в лоб и чувствует, как постепенно сходит на нет колотящая Саске дрожь. - Даже если ты всё ещё стыдишься того, в чём не виноват, - тихо проговаривает Итачи. Говорить об этом очень больно и горько, но немного надо. - Если всё ещё хочешь уйти так жестоко и эгоистично... Знай: я не позволяю. Я тебя не отпущу, чего бы ты там себе ни удумал. Мой брат. Мой дорогой, мелкий надоеда, глупый и маленький... Даже если перерастёшь. Мой. И Саске устало кивает, зарываясь лицом в его одежду.