Убеди меня остаться

— Ита-ачи! — едва развернувшись, названный инстинктивно зажмурился. В лицо ему летела зелёно-белая масса. Зрение всё больше подводило, однако характерные ощущения от удара, шелестящий звук и ощутимый запах травы позволили заключить, что об него только что поломали букет. — А если бы глаз выбил? — ровно поинтересовался Итачи. На щеках и губах, судя по всему, остались заметные царапины. Саске хмыкнул, скрестив руки на груди. — Итачи, скажи вашему шефу или кто там, чтобы повесили часы в офисе. Будешь знать, когда твой телефон косячит. — Есть там часы. И время на телефоне исправное. — Тогда какого чёрта? — возмущался Саске. Ровное «была причина» его не удовлетворило. — Ты обещал. К восьми прийти. Хотя бы. Сколько времени на твоём исправном телефоне? Итачи невозмутимо выудил мобильный из кармана. — Двадцать один час семнадцать минут. — Я сжёг из-за тебя мясо. А рисовую муку так, со злости высыпал. Фиг тебе, а не домашняя еда, — аники только бровь поднял. Мол, как можно запороть готовку из-за человека, который был за двадцать километров от кухни? — Я рассчитал, что ты меня разбудишь, когда придёшь. Вовремя. А разбудил меня запах горелого. — Итачи принялся снимать пальто, для чего поставил на тумбочку дипломат. — О, так ты ещё и на дом работу взял. Вообще, как вижу, незабываемый праздник намечается. — Это не работа. Это подарок. Из-за него я и опоздал. Саске хмыкнул ещё раз и ушёл на кухню, и не подумав убрать разбросанные колючие стебли с помятыми цветами. По крайней мере, своё возмущение он вроде бы полностью высказал. А про рисовую муку выдумал, чтобы напугать. Ну или перед тем, как высыпать, успел-таки сделать тарелку данго. Кривоватых и на взгляд Итачи слишком обильно залитых патокой, но всё же. Как и сегодня, младший брат обычно приходил домой пораньше. Поэтому готовка, если планировалась, ложилась в основном на него. Но… По правде, Саске учился этому делу с громким скрипом. Когда он жил вдвоём с отцом, готовил разве что бутерброды и чай — они покупали готовую еду. И если мясо у него вдруг получалось действительно хорошо… Да, вдвойне обидно. — Сплошной рис будем есть в итоге, — донеслось от брата. — Данго вот и сейчас замучу онигири. Сварилось уже. Солёную рыбу класть в них или на хлеб? — Я сам тогда лучше, — отозвался Итачи. — Подарок посмотри. Саске с явным облегчением передал управление кухней старшему брату. Принёс дипломат из прихожей, пока Итачи налил воды в большую миску. Пока достал папку документов и непонятливо возился с замочком, Итачи смочил руки и растёр щепотку мелкой соли в ладонях, стараясь не выдать своего волнения. Отото уселся на табурет спиной к столу, достал первый лист и замер. Кажется, разглядывал фотографию. — Приговор на девять лет, — медленно промолвил он. — Кидомару. Итачи запустил руки в варёный рис и принялся скатывать порцию в шарик. — Сакон… Джиробо… Таюя… Все здесь. Ками… Нии-сан, как?.. — Ты нигде не упоминался. Тот случай так и не стал известен полиции. У каждого из четверых нашлось достаточно грехов на приличный срок. В частности, ты не первая и не последняя жертва Сакона. — Но первое предъявленное ему обвинение… Серьёзно? — Саске истерически хохотнул. — Меня трахала проститутка? Как это слово в мужском роде? Итачи искренне считал брата сильным человеком. То, что он вынес, сломало бы многих. Несколько месяцев назад, когда воспоминания были ещё свежи, Итачи то и дело нарочито сворачивал разговор или менял тему. Старался случайно не надавить на травму. Но Саске каждый раз серьёзно объяснял, что в этом нет смысла, ведь он и без того всё время вспоминает тот день. А то и переживает едва ли не наяву. «Если я устрою что-нибудь неадекватное, просто дай мне знать, что ты рядом или хотя бы на связи». Итачи, конечно, сомневался, что не испортит праздник таким сюрпризом. Может, стоило подождать пару дней. Но Саске, похоже, посчитал подарок весьма уместным. Только ещё не опомнился. Первый шарик с закатанным кусочком солёной рыбы опустился на блюдо. — Я встретился с каждым из них. Посмотрел в глаза и объяснил, за что на самом деле они отправляются в тюрьму. — Всегда поражался тому, как ты умудряешься предугадывать мои желания, — пробормотал Саске. — Ты всегда был мстительным. Но это было и моё желание тоже. Знаешь, кто первым вину признал? — Джиробо? — без особого интереса. Итачи стиснул зубы. Определённо, Саске хорошо изучил эту четвёрку. Трусоватый, ведомый толстяк не считался заслуживающим большого внимания. Однако… — Не угадал. — Итачи обкатал в ладонях ещё один рисовый шарик. — Сакон? — обозначилось удивление. — Таюя, — у младшего брата сделалось такое лицо, будто его резко затошнило. Итачи не знал точно, какова была её роль тогда. Но в суде, а затем и в камере перед ним предстала девушка, совершенно разбитая и заплаканная, чьи глаза сверкали то злобой, то облегчением от настигшего возмездия. Итачи вообще надолго запомнились эти встречи. «А, вон оно что. Вы с ним очуметь как похожи», — голос звучит почти не удивлённо. Губы с остатками ядовито-зелёной помады кривятся в усмешке. — «Только не думай, что я о чём-то пожалею. Просто насрать, что было и что будет». Редко люди пускаются во все тяжкие от хорошей жизни. Сакон, бывший более крепким из пары разделённых сиамских близнецов, «угрохал всю сознательную жизнь, пытаясь любыми способами добыть средства на паразита, который всё равно издох». «Это не оправдание», — «Я же сказал. Насрать». Кто был отбитым на всю голову и злым как чёрт, так это Кидомару. Всё, чего он хотел — напоследок причинить боль человеку, «похерившему его жизнь». То, что таким человеком был он сам, он явно не осознавал, и с ядовитой злобой выпалил в лицо следователю Учиха самые мерзкие подробности того катастрофичного дня. От Кидомару Итачи уходил в холодной ярости (посещавшей его вообще-то редко) и сожалениях, что не удалось бы впаять несовершеннолетнему ублюдку пожизненное. У Саске гордый открытый взгляд, бледная чистая кожа, вольный характер. Нельзя было селить в этих глазах кошмар. Нельзя было ломать эту душу и марать её грязью, оставлять на теле отметины. Никому нельзя. И тех, кто приложил руку к этому слому, Итачи заставил платить. Это ничего не исправит. Но хоть как-то поможет братьям выдохнуть и оставить лишний груз позади. — Спасибо. Саске выровнял в пальцах тонкую стопку бумаги, глядя будто сквозь неё. Хотел что-то сказать, но не сразу решился. Ужин был готов. Итачи сполоснул руки и заодно набрал в пустой графин воды. Вернулся к столу и поставил графин на него, отчего Саске, погружённый в мысли, вздрогнул. — Я, кажется, сейчас не хочу есть. — Ты в порядке? — Да, да. Просто… — он провёл рукой по лицу и резко вдохнул. — Знаешь, я тоже хотел сделать подарок. Наверное, лучше поскорее. В следующее мгновение он встал и подался вперёд, и Итачи успел лишь вздохнуть перед жарким торопливым поцелуем. Словно в страхе остановиться Саске жмурился и почти терзал губы брата, прильнув всем телом. Его пальцы расстегнули на Итачи пару средних пуговиц и проникли под рубашку, очерчивая грудные мышцы. Когда смысл этих действий стал предельно ясен, старший брат отстранился. Он был готов сотворить что-то безумное прямо сейчас, но чувствовал необходимость уточнить. — Постой, — его дыхание сбилось. Невольно он слизнул влагу с губ и снова чуть не сошёл с ума, заметив, как Саске смотрел на это движение. — Ты уверен? Я хочу сказать, не обязательно это делать на какую-то дату, тем более я напомнил тебе о том случае прямо… — Пусть это будет сейчас, — Саске притянул его лицо ладонями, слегка дрожащими от волнения. — Я так хочу, И-та-чи, не тяни. Напомнил — теперь покажи, как может быть по-другому. — Послушай, если… — Ты рядом, — это был стон, громкий и нежный, немного болезненный, словно самая возбуждающая в мире фраза. Этим было сказано всё, что требовалось, чтобы Итачи спустил себя с цепи. — Со м-мной всё… Нгх… Так что… — Саске подавился словами и запрокинул голову, когда брат сжал его в объятиях и одновременно прикусил жилку на горле. Больше ни разговоров, ни лишних осмыслений происходящего. Только агрессивное избавление от одежды. Только чувство, что они уже растворились друг в друге, никогда не существуя по отдельности. Только прерывистый путь до кровати и наслаждение, смешанное с уходящими страхами, до слёз и всхлипов, до закатывания глаз. Онигири и графин остались забытые на столе.