То, что они заслужили

В зеркальных щитах подданных хаоса отражались небесно голубые глаза принца, завороженные видом собственного падения, неповторимой грацией и изяществом. Черноволосая женщина, что сломила прекрасного ликом чемпиона Хаоса, раненая и окровавленная, с мечем наперевес падала в грязь, окруженная паладинами и фрейлинами-чародейками на подмоге. Пал последний щит хаоситов, отражающий реальность бойни под замком Каркассона, непригодного к осаде, что устоял под натиском нечестивых то ли божественным чудом, то ли людской волей. Сквозь пепел, парящий в воздухе, мимо стонущих раненых, мимо малочисленных отрядов рыцарей, связывающих пленных, мимо ошалевших от впервые увиденного ужаса войны крестьянских ополченцев, среди которых были старики, дети и женщины, сквозь нависшее над полем отчаяние, знаменующее пирровую победу, мчался белоснежный единорог, несший светлоликую фею-заклинательницу Моргану, наместницу божества в мире смертных, воплощающую волю Владычицы Озера. -Рапанс, - произнесла она имя героини, что одержала победу над предводителем вражеского войска, Сигвальдом Великолепным. Женщина-рыцарь, опираясь на Лионесский клинок, откликнулась Фее жизни, давая понять, что смерть обошла ее стороной и в этих обстоятельствах даже не попыталась соблюсти ненужные формальности в виде преклонения колена и официозного провозглашения победы. Чародейки-фрейлины магией поддерживали в израненной женщине жизнь и лишь единой силой воли Рапанс де Лионесс удерживала сознание. Моргана обратила свой взор несколько дальше, где паладины были озабочены пленным чемпионом хаоситов. -Прикажете казнить выродка? - прозвучал голос одного из служителей Граалю. Прекрасный взор Сигвальда затухал. И даже Слаанеш, его покровитель и бог уже ничем не смог бы ему помочь. Принц уже давным-давно продал все, что мог божеству разврата и морального разложения. Но прежде, чем светлые глаза, обрамленные пышными ресницами, закрылись на сетчатке глаз и в самом сознании запечатлелся образ светловолосой чародейки. Даже когда глаза принца закрылись, сияющее видение не исчезло, словно послеобраз - след слепящего солнечного света, пятно после яркой вспышки. Такие пятна растворяются во тьме со временем, как и любой временный эффект, но сияние феи ослепило не только его глаза, оно проникло в самую душу, оскверненную и изуродованную. В памяти Холеного принца, словно на холст да масляными красками срисовали картину, с натуры. На фоне темнеющего неба, в последних лучах алого заката, световой белой стрелой приближалась наместница богини. Она спешилась, но ее босые ноги не коснулись земли, фея осталась парить в нескольких дюймах над землей, иногда почти касаясь утонченными пальцами ног месива из крови, плоти и грязи, перемешанное копытами конницы, ногами людей и чудовищ. Медово-пшеничные волосы женщины, спутанные ветром, спадали на плечи спелыми колосьями. Ее чело было украшено золотой диадемой, а затылок украшал неувядающий венок из скромных цветов, но пышных трав. Белое, почти простолюдинское одеяние, если не брать в расчет его чистоту слегка колыхалось от легких преобразований священной магии, удерживающий чаровницу над смрадом и защищающей от него. Легендарный золотой пояс, оберегающий заклинательницу от чужеродных чар украшал ее талию и спадал на пышные бедра. Все в ее теле говорило о цветении жизни, о плодородии, словно это была ее суть и натура, покровительнице полей и земледельцев. Зеленые глаза феи излучали божественное сияние, сначала ими она вынесла ему приговор, пронзая преступника карающим взглядом. -Приказываю казнить. На рассвете, прилюдно. Каждый выживший имеет право увидеть смерть того, кто принес в священные земли хаос. - твердых голос Леди затихал в голове Сигвальда, из его ушей текла кровь и весь окружающий шум возни солдатов и даже звук своего собственного дыхания и сердцебиения утихал. Наступила полная глухота. Последнее слово он мог угадать лишь по движению ее губ. Налитые красным уста выносили справедливый приговор мерзавцу, отступнику, каннибалу и убийце, хоть то был и не полный список его описаний. Принцу, чей золотой плащ, что защищал его от грязи и крови, дабы сохранять безупречность красоты даже в самых жестоких битвах - подарок молодого бога Хаоса, сейчас был сорван и втоптан в землю. Колени на несколько дюймов окунались в кроваво-грязную лужу, а золотоносные искрящиеся доспехи, что раньше ласкали кожу владельца и омолаживали его плоть, теперь были перепачканы и переломаны, будто вскрытая консервная банка, впиваясь погнутыми кусками под ребра и не давая ранам регенерировать. Глубокая рана на животе была почти достаточной для того, чтобы от туда начинали выпадать внутренности. Еще прежде, чем его веки закрылись, мир уже для него сначала сузился до туннельного зрения в конце которого еще брезжил чистый свет, а затем погрузился во тьму , беспросветную, знаменующую слепоту. И он заорал бы во все горло от страха, плакал бы и стонал, звал бы и умолял о помощи, кого угодно. Только голос его тоже предал немотой, как и все тело, парализованное бессилием, неизбежно падающее вниз, лицом в смрадную лужу, в кровь, которую сам же и проливал на этом поле, унизительно падал вниз прямо подле ног паладинов, прямо перед парящей заклинательницей. Несколько секунд сохранялось осязание, но лучше бы оно отказало первым, чтобы в последние мгновения не ощущать холодную мерзостную воду чистой кожей своего лица. "Кто-нибудь..." - жалко взывал внутренний голос ко всем богам. Странно, но даже такое чудовище, как Сигвальд хотел бы, чтобы перед смертью его руку держал хоть кто-нибудь, ощущать тепло живого, хватаясь за последнюю надежду.