То, что они заслужили

Двадцатью годами ранее в тех же краях Каркассона небольшой отряд рекрутов сопровождал будущих фрейлин, что прилежно обучались магии в Башне Чародейки с раннего детства. По границе лесов Атель Лорена девушки во главе со старшей фрейлиной собирали целебные травы для обеспечения аристократии, в том числе и самого короля лекарствами. Только леса Атель Лорена располагали растениями с практически чудодейственными фармакологическими свойствами, а мази, отвары и настойки из них были крайне дорогостоящими и в оригинальном составе изготавливались лишь чародейками Каркассона. Лесные эльфы либо не замечали незначительного проникновения в их леса, либо игнорировали присутствие бретонцев, не находя их присутствие враждебным или чрезмерным. Молодых фей сопровождали новобранцы, потому что такие походы считались безопасными, ведь не было ни единого случая нападения лесными эльфами, а справиться с мелкими набегами орков, троллей, скавенов и других выродков, которые ненадолго укрылись в лесу, должен был уметь справиться каждый посвященный в рыцари даже в одиночку, не говоря уже о небольших отрядах. Иначе какой смысл в этих громких титулах? Сигвальд был одним из этих новичков. Его история была не такой уж странной для сына феодала приграничных земель, по крайней мере с внешней стороны. -Да, триклятые орки разграбили поселения и почти разгромили замок, но отец, я и братья с отрядом крестьянских лучников прогнали зеленокожих. Отец, мачеха и сводные братья и сестры погибли. Я один уцелел. Замок остался без владельца. По бестолковым законам я - сын своего отца не имею права унаследовать земли, если не являюсь рыцарем. Вот так я здесь и оказался. По тем же смешным правилам вступления в рыцари самая красивая крестьянка, хотя я бы не согласился с таким определением, придумала мне это задание - "Сопроводить фрейлин в Атель Лоренский лес и принести целебные снадобья, чтобы излечить ее парализованного после битвы с орками отца". -отвечал на вопросы молодой Сигвальд, укрыв от сослуживцев, что отнюдь не орки убили его семью, а он сам. Юноша, закованный в дешевые доспехи должен был защищать младших братьев и сестер, что еще не способны были держать в руках оружие. Но темное побуждение в глубине его сердца заставило его застыть и опустить свой меч, наблюдая, как чудовища раздавливает черепушки маленьких детей. В эту секунду он получил колоссальное наслаждение от того, что нечто мелкое и уродливое, незаслуженно получающее реки любви и внимания было стерто с лица земли навсегда. Ощущение высшей справедливости наполнило душу юношу, и он с вдохновляющей силой сжал клинок, обезглавив монстра. Встретив отца, они с отрядом крестьян очистили территории от налетчиков. Вернувшись в замок, отец обнаружил мертвые тела детей и несколько часов подряд рыдал над маленькими , изломанными трупами. Сигвальд стоял в стороне, безмолвно наблюдал. Тьма, что годами копилась в его сердце, не позволила ему ни на секунду ощутить сочувствие, скорбь, хотя бы понимание. Негодование, ненависть к равнодушному, избегающему и всегда игнорирующему отцу застыла в прекрасных глазах, когда юноша вонзил меч в спину родителя. И ничего. Ничего не отозвалось в его груди болью или сожалением. Глаза отцеубийцы никогда так ясно не смотрели на окружающий мир, на его грязь и уродства, и только он один олицетворял все прекрасное в нем. Сигвальд открыл засов подвала , где отец закрыл жену, чтобы обезопасить ее от опрометчивых поступков в попытке найти, потерявшихся детей, пообещав найти их и привести сюда. На него, как одичалый зверь выскочила растрепанная женщина с очевидными вопросами. Сигвальд успокоил ее и взял за руку, а потом умиротворенно добавил: "Они все мертвы мама, теперь мы будем только вдвоем. Не переживай, я стану рыцарем и буду тебя защищать вместо отца". Теперь у нее не будет выбора, кроме как любить единственного оставшегося сына, - так думал юноша. Но женщина вцепилась в его шею, впиваясь ногтями, и озлобленно смотрела. Да в общем-то, она всегда озлобленно смотрела, не только сейчас, каждый день существования белокурого ребенка она ненавидела. При одном только взгляде на хорошенькое детское личико, женщина изображала гримасу сдержанного отвращения, а когда миловидный карапуз превратился в привлекательного юношу, милого и обходительного , она менее прикрыто демонстрировала свое омерзение. Ни разу в жизни ей не приходилось касаться этого ребенка. Когда Сигвальд пытался подражать младшим, прильнув к матери, она оттолкнула его, а ее лицо исказилось брезгливостью, словно ей пришлось тронуть слизняка или таракана. А теперь все омерзение преобразилось в ненависть, холодную, раздирающую ее изнутри. Подросток с максимально возможной нежностью убрал руки женщины, которую считал матерью. Десять минут яростного сопротивления со стороны женщины при почти нежных попытках обнять ее, а затем полное безразличие. "Мне, действительно, нужно становиться ублюдком, чтобы ты замечала меня. Может мне нужно было родиться уродом, как другие твои дети, чтобы ты любила меня? Что я должен сделать, чтобы ты признала меня своим сыном?" - даже как-то безразлично спрашивал он у изнасилованной женщины, в порванном платье, сидящей на холодном полу подвала. На что женщина только истерически расхохоталась: "Своим сыном? Твоя мать - потаскуха, которая к несчастью была родной сестрой твоего отца. Из-за нее он отказался от меня, как от жены и женщины. И каким было мое счастье, когда она сдохла при родах. Я молилась в тот день всем богам, чтобы и ты, ее выродок, загнулся с первым вздохом". Сигвальд отреагировал спокойно: "Как я рад, что теперь знаю в чем причина, и я все понимаю. Тем лучше,- очаровательно улыбнулся он, словно не совершал ничего ужасного, - Если ты не можешь любить меня, как сына, то я не против, если ты будешь любить меня, как мужа". Женщина ответила презрительным взглядом, намекая на безумие приемного сына.А Сигвальд был неумолим: "Хотя будет сложно жениться на тебе в таких обстоятельствах. Может, остановимся на любви наложнице к господину? Это было бы проще для нас обоих? Я обещаю, что больше не стану причинять тебе боль. Но даже, если так ты не сможешь меня любить, мне придется заставить тебя, понимаешь? Я бы не хотел снова прибегать к насилию". Сигвальд запер мачеху в подвале и с удивительным энтузиазмом принялся помогать раненым, устранять последствия налета и прочими полезными делами. Вернувшись в подвал он обнаружил лишь синюшный труп уже немолодой, но даже сейчас симпатичной женщины, подвешенный за растрепанную веревку, перекинутую через балку, под давно-потухшими настенными свечами. И только с этого момента, рассказанная сослуживцу Сигвальдом история становилась правдивой.