Клыки на щеках

Приказы не обсуждаются, хотя логику того, что девушку подселили к парню при наличии достаточного количества альтернатив, он искать не перестал. Ему не приказывали быть с ней дружелюбным, или гостеприимным, хотя, наверное, это предполагалось, поэтому по началу был не слишком-то вежлив. И шел домой привычным скорым шагом, притормозил с незаинтересованным видом, когда девушка врезалась несколько раз в углы и подвернула ногу, чуть не упав. Прекрасная координация движений. Он в восторге. Явные ругательства на чуждом ему языке звучали забавно. Киба отдал ей пустую комнату, выдал чистый комплект постельного белья и ушёл на кухню. Акамару остался с ней, крутился возле ног, бестолково переминая лапы, что-то счастливо голосил. Подобное поведение казалось предательством. Когда возня перестала быть слышна, он зашёл взглянуть, что случилось. Бледная Рокси, почти серая, уснула, сидя, видимо решив немного передохнуть, а Акамару молча улегся рядом, подставив голову под узкую женскую ладонь. Небольшое количество вещей было закинуто в шкаф с так и оставленной нараспашку дверцей. Он смотрел на эту картину долгую минуту, и не находил в себе силы на ревность или злость. Она много проводила времени на улице. Сидела на крыльце, обнимая Акамару за шею, украдкой вытирала слёзы. Скованно двигалась, перебиралась по помещениям, держась за стены, и при этом предлагала помощь. Глядя на такое её поведение, он не знал, плакать ему или смеяться. До неприличия скромная, лишенная как будто любых желаний, она казалась потухающим огоньком. А потом она попросила писчие принадлежности, и, кажется, начала бороться. — Прости, — будет его в одну ночь Рокси, совсем горячая, с заполошно бьющимся сердцем. — Можно я лягу тут? — спрашивает она сиплым голосом, и он, сонный, разрешает, просто перекатывается к стене и скидывает с себя одеяло. Он не замерзнет. Она — да. Киба тогда проснулся сильно раньше её, позвал Хану на семейный завтрак, сходил за продуктами, наконец вырвавшись из дома. Если ему стало так тошно в четырёх стенах за короткое время каково ей? Он не хочет об этом думать, но думает. После завтрака направился к Хокаге, о её состоянии лучше доложить, пока она не слегла напрочь. Потом встетился с друзьями для небольшой тренировки. — Странно видеть тебя без пса твоего, — замечает Шино. Ему тоже странно. Но тот упрямо лег на пол, не желая ступить ни шага за порог. Потом он идёт домой. Но ни Ханы, ни Рокси нет. Только корявым почерком сестры белеет записка «Гуляем». Остаётся ждать. Акамару, не ушедший с ними, сидит рядом, беспокойно мотает хвостом по сторонам, отражая внутреннее его состояние. Ему кажется, что он пропускает что-то важное. Ему кажется, что им скоро открутят головы.

***

Инузука Киба, конечно, был готов ко многому в своей жизни, но неформальное чаепитие с тремя великими шиноби их селения все же почувствовалось сюрпризом. И он не уверен, что приятным. По работе ему конечно доводилось сталкиваться и с Госпожой Хокаге, и с Орочимару как-то, да даже Джираю видел краем глаза в селении. Но то было по отдельности. Втроём они образовывали нечто очень странное, местами глупое, и не воспроизводящее величественного впечатления. И впечатление от них как от команды свежих генинов. — Э, — Киба рассеяно оттянул ворот футболки, когда его, застывшего в проходе, подозвали жестом за стол и в приказном порядке заставили сесть. — Благодарю за приглашение, — собрался он мыслями, вежливо кивнул и оглянул свою невольную компанию. Цунаде шуршит документами, издалека похоже на что-то связанное с генетикой, Джирайа, развалившись на подушках, скатывает видимо выкинутые госпожой Хогаке шарики, Орочимару заваривает чай. — Будь проще, парень, — Джирайа кидает в него шарик, целясь в лоб. Киба легко перехватывает его, думает стоит ли поддаваться желанию бросить его в ответ. Голос звучит басовито. Киба щурится, пытается найти животную ассоциацию, и не может избавиться от мысли о большой лохматой дворняге. Вот уж этого он в слух точно не скажет. — Твоя подружка рядом с нами даже язвить. И подшучивает. — Освежающе на фоне всеобщего трепета, — голос Орочимару звучит шуршаще. И чего все с змеей сравнивают? — Хочется верить, что ты хоть чем-то на нее похож. Иначе я буду разочарован. — Можно тогда спросить зачем я тут? — Киба устраивается удобнее, раз уж разрешают держаться не так официально. Пожалуй, даже не разрешают, требуют. — Спрашивай у Цуны-чан, — пожимает плечами Джирайа. — Но как закончит. Она с Орочимару с ума сходит по ДНК малышки Рокси. — Вы отзываетесь о ней, как о друге, — замечает Киба, принимает пиалу с чаем, наполненную едва ли наполовину. — Скажем, она умеет скрашивать время, — отзывается Орочимару, выставляя все пиалы и зовя госпожу Цунаде за стол. — Не думал, что будет интересно с ребенком. Но она не боится меня. Киба не отвечает на эту реплику. Он не может сказать, что тоже не испытывает страха. Это не так. Каждого из этой троицы стоит обоснованно опасаться, даже если не переходил им дорогу. Просто на всякий случай. Да и налажать перед кумирами не хочется, а потому и держишь себя в узде. И редких их учеников это тоже касается. Киба рассматривает бледный цвет чая, отмечает тонкий аромат, медленно берет пиалу в руки. Краем глаза отмечает, что Госпожа Цунаде оставляет записи, которые просматривала и приходит к ним. И ведёт себя как нечто среднее между Джирайей и Орочимару. Забавное наблюдение. — Так, почему меня позвали? — снова спрашивает Киба, когда Цунаде одним глотком глотает чай и ставит пиалу обратно на стол с лёгким стуком. — Я хочу знать, когда Рокси собирается уйти, — отвечает женщина, и мыслями кажется уходит глубоко в себя. Он давно начал думать, что причиной оставить иномирную гостью был просто научный интерес. Сейчас попросту перестал в этом сомневаться. — Я не знаю, — Киба пожимает плечами. Сдерживает тяжёлый выдох — дыхание остаётся таким же ровным. — Но мне кажется, что скоро. Месяц, полтора… Не больше. — Ты даже не ставишь под вопрос, что она уйдет, — ему чудится удивление в голосе Орочимару. Киба делает слишком большой глоток чая, тепло расходится по телу. Тут нечего ставить под вопрос и сама Тройка Великих Шиноби об этом понимает. Об этом не говорят прямо, но все они в какой-то момент уходили. Неприкаянно бродили по странам. И все вернулись. Значит, что-то такое заставляет возвращаться в родные места даже людей, у которых, казалось, слабостей нет. — Я бы тоже так поступил, — отвечает он. Они с Рокси не похожи во многих вещах, но и схожести есть. И преданность, пожалуй, у них тоже одна на двоих. И будь они из одного мира, преданными были бы друг другу, если бы довелось встретиться. На языке горько, он допивает чай одним глотком. Орочимару гостеприимным хозяином подливает в чашку. Ещё какое-то время они сидят молча. — Передай, пожалуйста, чтобы она попрощалась со всеми, как надумает исчезать, — Цунаде наливает себе полную пиалу, пьёт медленно цедя его, потом встаёт на ноги. — Думаете, без напоминания не станет прощаться? — Я бы не стала, — голос Цунаде звучит глухо. И в этой фразе он слышит горечь прошлого, тоску, вину… И знать о каких событиях эта фраза необязательно. Что-то связанное с уходом, странствиями, возвращением. — Я передам, — послушно соглашается Киба. Сможет ли уйти Рокси, не попрощавшись хотя бы с ним? Он не хочет знать. Цунаде пожимает губы, складывает печать и исчезает. Чаепитие заканчивается под тихую перебранку Джирайи и Орочимару, редкие вопросы ему. И, когда его отпускают, с облегчением выходит из чужого дома. Грудь наполняется свежим воздухом, забивается ароматом вечера. И домой он идёт неспешным шагом. — Я дома, — говорит Киба, по привычке не ждёт ответа. — Добро пожаловать, — отзывает Рокси с кухни, встречает его в нелепом фартуке, который наверняка создала сама. Исчезнет ли она, не попрощавшись? Рокси заходит обратно на кухню, пока он стягивает сандалии и обнимает Акамару за шею. И почему-то не сомневается в том, что да.

***

Киба просыпается по среди ночи на звук разбивающейся вазы и крик, приглушённый подушкой — чувствительный слух улавливает всё. Что-то случилось у его гостьи соседки. — В чем дело? — он тихо открывает дверь в комнату Рокси и сразу улавливает запах крови (сложно не уловить что-то настолько знакомое с детства, что кого-то не связанного с профессией шиноби — а может и нет, он не знает, не так много знакомых все рабочего круга — охватил бы ужас. Они же были дети). Девушка прижимает окровавленные ладони к лицу и плачет. — Что случилось? — Не выходит. Ничего не работает. Почему оно не работает… — Рокси его не слышит, говорит на своем языке, качается вперёд и назад. Кровь каплями падает вокруг нее и впитывается в деревянный пол. И хотелось бы, наверное, сказать, как сильно ему надоели подобные срывы, но… Киба разве что смотрит на неё с сочувствием, не с жалостью, потому что смотреть с отвращением или раздражением попросту не может. Она же почти гражданская, не смотря на собственные силы, слабая, мягкая. Такую только в шелка одевать и носить на руках. — Из-за чего плачем? — спрашивает он, останавливаясь всего в двух шагах, когда Рокси поднимает на него глаза и медленно моргает. Оглядывает растерянным взглядом вокруг, приходит в себя. И делает это тягуче медленно, словно собирая себя и мысли в голове по кусочкам. Киба садится напротив. — Извини, — девушка замечает раны на ладонях и залечивает их заклинанием в первую очередь. Как можно было не обратить внимание? Раны затягиваются, не оставляя ни следа. Она рассказывала забавные истории, связанную с обучением волшебных медицинских штучек — знает их она на базовом уровне, но Сакура на его кухне внимательно её слушает. Предлагает возможные варианты первой помощи при помощи уже имеющихся знаний, рисует на коленке объяснения того, как похожее работает при помощи чакры. Ино к таким посиделкам присоединяется редко. Бардак восстанавливается по одному мягкому движению ладони, и осколки вазы собираются вместе в первоначальный вид, и давнешнего старого скола нет, и впитавшейся крови на полу тоже как ни бывало. — Впечатляюще, — хмыкает Киба и прячет широкий зевок ладонью. Становится спокойнее, что Рокси пришла в себя. В утешениях он не силён, и может разве что плечо подставить и напиться за компанию до тошноты. — Так из-за чего это было? — Неудачный эксперимент, — Рокси виновато улыбается и скованным движением пожимает плечами. — Способы попасть домой, на которые я рассчитывала, не сработали. Мне придется придумывать что-то ещё, — под конец голос ее становится тихим, еле слышным, и глаза блестят от слёз, которые так и не скатываются по щекам. Киба смотрит на неё, ловит себя на мысли, что привык к её присутствию в своём доме — к дыханию рядом, к ровному сердцебиению, к невесомому запаху вокруг, к тому, что в шкафу всегда надо держать кахва из страны Ветра, который Рокси по привычке называет кофе, и что за сладостями заходить надо чаще. Как он будет привыкать обратно он не уверен. Он не хочет, чтобы она исчезала, но несомненно уверен в её успехе. Как может быть иначе? Поэтому он говорит совершенно другое, не позволяя и тени своих чувств скользнуть в голосе, в образе: — Ты можешь попробовать научиться фуиндзюцу. Если не работают руны твоего мира, то может сработают печати из нашего, — отличная идея, думает он, ухмыляясь по привычке краешком губ. Просто прекрасная. — М? — Рокси моргает и смотрит почти сквозь него, сосредоточившись на несуществующей точке пространства. А потом её словно озаряет, и она улыбается ему такой нежной улыбкой, что перехватывает дыхание. — Это очень хорошая идея. Спасибо, Киба. Можно… — она на секунду в нерешительности застывает. — Можно я тебя обниму? Собственное имя горечью перекатывается на языке, пока Рокси после короткого кивка подползает к нему на коленях, потому что оба они на полу, робко обвивает руками, кладёт голову ему на грудь. Чужое дыхание греет даже через одежду, терпко ощущается цветочный запах мыла. Киба позволяет себе только приобнять ее одной рукой за плечи, невесомо и целомудренно. И ничего больше.

***

Он просыпается на аромат еды. Тянется после сна, рукой укладывает взлохмаченные волосы, идёт на кухню. Чужое присутствие успело перестать казаться странным. — Вчера поняла, что я дура, — говорит она ему утром, сидя за столом. В руках у Рокси чашка с кахва и тонким слоем сладкое жаренное тесто. — Завтракать будешь? — Буду, — Киба кивает и садится. Ему не нравится, когда кто—то готовит на его кухне. Ему вообще мало нравится, когда кто-то хозяйничает в его доме, сестра и мама постоянно смеялись, что, когда он женится возможно часто будет ссорится по этому поводу с женой. Но Рокси смотрит на него из-под густых ресниц и ей он прощает всё. В подобных жестах — её благодарность, её забота и, хочется верить, невысказанная любовь. Но они никогда не говорят вслух про чувства. На стол перед ним опускается тарелка с яичницей с овощами и мясом, пиала с рисом, какой-то свежий салат и чашка чая. Кахва в его семье не любят, запах слишком пряный, горький, забивающийся в нос, но в этом доме кахва находится специально для неё. — Почему ты считаешь себя дурой? — спрашивает Киба, вставая за забытыми приборами. Сжимает плечо, заставляя сидеть на месте, не подскакивать, чтобы исправить мелочь. Рокси улыбается ему, на долю секунды касается пальцами в ответ. — Я всю жизнь считала себя умнее и способнее всех, забывая, что у меня всегда под рукой был доступ к любой информации и опытные наставники, которые подскажут и помогут. Сама я не годна ни на что, — Рокси сардонически улыбается, обхватывает ладонями кружку. У неё за это время акцент перестал резать слух и знатно увеличился словарный запас, а голос у неё всегда был приятный, сколько бы он себе не врал. — Дура, что не ценила этого всего. Я редко говорила искреннее спасибо. В своих рассуждениях Рокси крайне самокритична, на эмоциях путает иногда слова местами и неправильно произносит слова. Но он приноровился понимать её с первого раза, не выпытывая, что она имела ввиду. О друзьях и семье из того мира она говорит редко, отделывается огромных количеством историй про животных. В такие моменты её иномирность как никогда бросается в глаза. — Никогда не поздно понять и исправить свои ошибки, — Киба пожимает плечами, хотя правильно было бы, наверное, взять за руку. Или встать и обнять. Рокси неопределенно повторяет его жест. Дальнейший завтрак проходит в полном молчании. Она цедит остывший кофе из чашки, смотрит как он собирает со стола, перемывает посуду. У неё ровное дыхание, спокойное размеренное сердцебиение. После того как к ней вернулась сила в пространстве она стала ощущаться чуть-чуть по-другому. Не так, к чему он привык. Но зная, что это ей на пользу, не раздражается. К запаху добавляется горькая нота. И ей идёт. — Спасибо за кофе, — она ставит пустую чашку рядом с Кибой, застывает. Он поворачивается к ней, вопросительно смотрит. Рокси моргает, и быстрым неловким движение целует его в щеку. Сухие тонкие губы оставляют невесомое прикосновение на коже. — Я побежала. Киба слышит ее колотящееся сердце в груди от волнения, пока она выбегает из дома. Проводит пальцами по месту поцелуя и не может сдержать глупую улыбку. На сердце тепло. За домом мелькает чужая чакра, на секунду открывшаяся — за Рокси всё ещё смотрят.

***

Рокси возвращается часа через три, безошибочно находит его за тренировкой на заднем дворе. Её сердце так гулко стучит, что он слышит это из далека, так же, как и рваное после бега дыхание. Она прерывает его тренировку ещё до того, как появляется рядом. Киба садится на земле, подставляет лицо теплым солнечным лучам и ждёт её. Перерыв будет кстати. — Орочимару-сан сказал, что послезавтра состоится сражение, — говорит она сразу же, как видит его. — Дуэль? — Спарринг, — подсказывает он, глядит на нее снизу-вверх. Волосы забавно подсвечиваются солнцем. — Да, — соглашается она, не повторяя слово. — Я не готова, — она ходит по кругу, что-то долго ворчит под нос, иногда сбиваясь на родной язык. Мельтешит перед его глазами. Когда она проходит мимо, он тянет ее за руку вниз, заставляя плюхнуться рядом. — Хочешь потренироваться вдвоём? — предлагает он, неожиданно для себя. Спарринг с ней будет коротким, даже если он будет драться в пол силы. Не расстроиться ли она от этого ещё больше? Рокси смотрит на него круглыми от удивления глазами и кивает. Она подрывается с земли, бегом заходит в дом, переодевается в выделенные когда-то черные майку и шорты и стоит перед ним с босыми ногами. — Только тело, — говорит она. Только тайдзюцу, переводит он для себя. Навыки у нее отвратительные, думает Киба, нависая над Рокси. Он позволил ей подойти к нему первой, и нанести удар. Ей не хватает скорости, хотя целиться она в верные места. Он для приличия по большей части уворачивается, изредка атакуя в ответ, в какой-то момент ставит почти детскую подножку, и Рокси едва не падает вперёд лицом. — Будь внимательна и не забывай, что противник может задействовать ноги, — Киба ловит её, не позволяя упасть, даёт небольшую передышку. Рокси кивает. Успевает избегать его ударов, два принимает на блок. Почти достаёт его ногой, которую он попросту перехватывает, лишает равновесия и роняет на землю. И трёх минут не прошло. Будь вместо неё вражеский шиноби, он был уже раз пять мертв. — Ты можешь сдаться, если почувствуешь, что не справляешься, — советует Киба. Рокси грустно поджимает губы, выползая из-под него, когда ей отпускают руки. — Нет ничего плохого в том, чтобы отступить. — Небула бы была мной разочарована, — срывается у нее с языка, и она испуганно замолкает. До крови кусает губы. — Я была лучше. — Я тебе верю, — он мог бы сказать другие слова, но вернее этих ничего не нашлось. Лицо Рокси приобретает какое-то нечитаемое выражение, и она искренне улыбается в ответ. И в этой улыбке благодарность, грусть и что-то, чему он не находит названия. — И в тебя верю, — находит её руку, сплетает пальцы. И суматоха чужого сердца сейчас уже явно не от бега.

***

Рокси заходит в дом, когда он уже собирается уходить. Тонкие специализированные перчатки в её руках распадаются блёстками. Она долго и нудно избивала созданную ей же мягкую макивару. Он краем глаза проверял правильность движений. Если ненароком травмирует руки, к завтрашнему дню оправиться не сможет. — Ты куда-то собираешься? — спрашивает она, находя его в гостиной. — К друзьям. Мы иногда собираемся все вместе, — объясняет Киба. Рокси кивает, растягивает губы в подобии улыбки. — До встречи ещё есть время. — Хорошего вечера, — говорит она, собирается уйти к себе в комнату. Возможно, лечь на кровать и долго смотреть в потолок, пытаясь расшифровать сны, которые преследуют ее уже неделю. Она жаловалась, что не понимает значение света и тихих, на грани слышимости, слов. — Ты не поняла, — Киба улыбается, поворачивается к ней. — Ты идёшь со мной. Если останешься одна опять накрутишь себя на счёт завтра. — Я буду лишней, — Рокси отрицательно качает головой и распущенные её волосы мягко качаются в такт движений. — Не будешь, — Киба уверен в этом. Он хочет держать ее за руку на празднике, ненавязчиво показывать, что она с ним. Ему представляется Рокси в красивом платье, рядом. Хотя бы на этот единственный вечер. Он уверен, что скоро она исчезнет, и прощание (или его отсутствие) будет горьким. Возможно даже он будет глотать слезы, глядя на место, в котором она растворится дымом и дурацкими блёстками. Но это будет потом. — Раз ты так говоришь, — он замечает, как глаза вспыхивают радостью, когда она скользит губами по его щеке и скрывается после этого в ванной. Она повадилась часто целовать его в щеки, брать за руку, напрашиваться на объятия. И сердце у неё каждый раз заполошно бьётся, с головой выдавая её волнение. И от этих нежных доверчивых жестов хочется глупо улыбаться. Наверное, настолько же глупо, как это делает Наруто. Можно было бы пресечь словами. Просто отстраниться. Она бы поняла. Но не хочется. Встреча назначена на вечер, остаётся почти час. Рокси после ванной исчезает и появляется из комнаты в новых платьях каждые десять-пятнадцать минут, спрашивает его мнения. И в этом есть что-то почти семейное. Если бы он когда-нибудь женился, ему чудится, что его жена так же спрашивала бы его мнения на счёт одежды. И он бы неизменно давал ответ о том, насколько она прекрасна. — Я думаю зелёное подходило тебе больше всего, — говорит Киба, и Рокси, соглашаясь, скрывается в своей комнате ещё на какое-то время. Заново выходит в длинном темно-зеленом ципао с костяными пуговицами на груди, и сложным образом собранными волосами. — Красиво? — она кружится на каблуках, в модели туфель, которую не найдешь даже в столице в стране огня. И в них она с ним ростом. Может смотреть в глаза вровень, ей не надо будет тянуться вверх, чтобы оставлять эти свои поцелуи в щеки. — Я вдохновлялась тем, что носит Сакура. — Очень. Рокси нежно улыбается в ответ, скидывает обувь и садится на пол в гостиной, сложив ноги крестом. Белые бедра в разрезе выставлены напоказ. — Твоя очередь переодеваться, — смеётся она. Киба смеётся в ответ, поднимаясь с места. Хана была права. Он глупо влюбленный дурак. И ему кажется, что Рокси глупо влюбленная в него дура. Нежная, добрая. Которая возможно осталась бы с ним, стоило бы ему первым рассказать о чувствах и попросить. Но подобная просьба застревает в горле. Он не настолько эгоистичен. Рокси бракует первый наряд, во втором просит сменить майку, а потом пытается плести косички, с видом шута доставая невероятно яркие резинки из воздуха. — Ты специально? — Киба рассматривает ее хулиганство в зеркало. Рокси обнимает его за руку, прижимается близко-близко, и он понимает, что, да, специально, но ругаться не хочется. — Дай одну общую. Рокси взвизгивает и тянется обниматься, когда он собирает всё количество косичек в один общий хвост. Какой кошмар. Он стал отдаленно похож на Шикамару. — Я выгляжу ужасно, — ворчит он, одной рукой приобнимет девушку в ответ. Не крепко, едва трогает за плечи. — Нет, — говорит она, и разрывает объятия. Иногда по ее реакции, ему кажется, что она жалеет о своих действиях. Жалеет, и все равно делает: обнимает, целует в щеки, подходит близко, прижимается, когда выпадет случай. Просто пытается быть ближе. Смущённо отходит, когда он изредка делает тоже самое. — Нам пора, — говорит он, поглядывая на настенные часы. Рокси суёт ноги в узкие туфли с невероятно неудобным на вид тонким каблуком (она называет его шпилькой) и берет его под руку. Он уверен, что на пол пути она разозлиться на дороги, и изменит это орудие пыток на сандалии, которые можно встретить у любой гражданской девушки. В небольшой ресторанчик они заходят рука под руку. Киба не знает, что это значит в ее культуре, но тут это яркое заявление об отношениях. Об официальных ухаживаниях. О возможном браке. Он замечает горькую складку в ее улыбке, когда на них кидают многозначительные взгляды. Может и догадывается. Девушки тут же утягивают ее в сторону. И его она оставляет очень неохотным жестом, до последнего касаясь пальцами его локтя. — Ты влип, — это первое, что говорит Шикамару, провожая пёструю компанию взглядом, а потом поворачиваясь к нему, в ожидании ответа. Киба пожимает плечами, не зная, что сказать. Он смотрит как Рокси смеётся в компании Сакуры, как улыбается Ино и Хинате, и не может не любоваться ей. И возможно самую малость, ненавидит её сейчас за выбор не оставаться рядом. И себя, за то, что никогда не попросит такой жертвы.

***

— Глупо, но я не думала, что у вас умеют делать фотографии, — Рокси задерживается перед салоном, смотрит вывешенные для примера работы слишком внимательно, сцепив ладони за спиной. Она молчит почти минуту, не двигаясь, и он ждёт. Когда она предлагает сделать общую фотографию, он соглашается. Старый фотограф, знакомый ещё со времен ученичества, смеётся в пышные усы, настраивая камеру, и просит встать ближе. Рокси проказливо улыбается, становится совсем рядом, кладёт голову ему на плечо, наощупь находит его ладонь, переплетает пальцы. Он не скашивает на неё глаза, продолжает смотреть в объектив. На фотографии у них обоих еле видный смущенный румянец и блестящие глаза. Они не обсуждают получившийся снимок, и продолжают свою прогулку дальше, разомкнув руки, разойдясь на приличное расстояние. Он уверен, что скоро она уйдёт. И только фотография останется напоминанием, что она когда-то вообще появлялась в его жизни. Когда она исчезнет, ему будет спокойно. И больно. И тошно. И он спрячет карточку с ней в самую глубь полок, может даже сожжёт. Но ему будет спокойно. И после того, как Рокси исчезает без всяких предупреждений, действительно нет ни надрыва, ни слома. Только пустота и дурацкая апатия, из которой не выбраться, как ни старайся. И дела делаются по отточенной годами привычке, а не по желанию. Через пару дней после ее исчезновения он доходит до дома шаркающим шагом шагом, чешет Акамару за ухом, проходит мимо гостиной, где они поместили фотографию, ложится в комнате Рокси прямо на пол, вдыхает оставшийся ее запах. Он так и не спрятал напоминания о ней. Можно ли спрятать целый дом? Возможно. Кто-то из мастеров печати наверняка бы справился. Солнце косыми лучами падает на лицо, глаза от золотистого света начинают противно слезится. Он не может её винить. Сам поступил бы также, скорее всего. Вернулся бы к привычному, хорошо знакомому, безопасному. Родному. Зря надеяться, что для неё он перевесил бы всю её прошлую жизнь. Время течет мимо, Акамару лежит рядом, устраивает тяжёлую голову в его ногах. Лучи сползают с лица всё ниже, становятся тусклее, кусочек неба, который видно в окно совсем синий. В такой поздний вечер приходит Хана, подходит тихим неспешным шагом, садится рядом, опираясь на стену. От неё сильно пахнет антисептиком, значит недавно вернулась с больницы. — Не говори ничего, ладно? — просит он. Голос звучит непривычно глухо. Акамару грустно подвывает в согласии. Он тоже чувствует, что Рокси никогда больше не появится в этом доме. — Ладно, — Хана впервые в жизни соглашается, действительно молчит, просто ощущается рядом. Как в детстве проводит по волосам, путается пальцами в жестких прядях. — Тебе она тоже нравилась, — находится со словами Киба и смотрит на сестру снизу-вверх. — Она была милой, — Хана продолжает гладить его по голове, возможно кивает. Ему не видно. — Я всегда хотела сестру. — Я не хочу по ней скучать, — говорит Киба и замолкает. Слова сорвались раньше, чем он успел о них осознанно подумать. Видно, всё это бесполезно проведенное в лежании на полу время подвело его к одному выводу. — Но буду какое-то время, без этого никуда. — Ты когда в последний раз ел? — Хана возвращает его к реальности приземлённым вопросом. Киба медленно кивает, прислушивается к себе. Он не помнит. Может, он так долго игнорировал чувство голода, что оно просто исчезло. — Не помню. Хана недовольно щелкает языком. Встаёт сама, и его заставляет подняться, тяня его за руки вверх. — Идём, — говорит Хана и оставляет его руки. — Заварю тебе чай, хотя бы. Надо продолжать жить. И желательно осознавая жизнь. Киба плетётся за ней, а потом сворачивает в ванную. Умывает лицо, сует голову под кран. Холодная вода приводит в себя, заземляет. Жил же он как-то до неё. — А съестного ничего не нашла? — спрашивает он, возвращаясь на кухню. Хана уже сидит за столом с двумя чайными пиалками, исходящие паром. — Сам ищи, — говори Хана. — Вредина. Киба отпивает чай и впервые за все время думает, что все действительно будет хорошо.