Узник Дурмстранга

      Тело вновь реагирует быстрее разума. Следует давнему рефлексу ударить первым. Ичиго вслепую швыряет заклятие в Гриммджо, круто разворачиваясь на месте. Слизеринец предсказуемо легко отбивает атаку. Недоумение на его лице сменяется широким оскалом.       – Экспеллиармус, Куросаки!       – Протего!       Они кружат по поляне, обмениваясь боевыми заклятиями. Черная магия клубится, струится по венам, и Ичиго просто не может стоять на месте, посылая череду проклятий. А Гриммджо лыбится едва ли не счастливо, без труда обороняясь и нападая.       – Да он не воспринимает нас всерьез, Ичиго! – хрипит Белый, и скулы сводит от злобы. – Тупой слизеринец думает, что это просто забава! Он играется с нами!       Гриммджо никогда не воспринимал его всерьез. Что сейчас, что весь предыдущий год. Классная подстилка, хороший боевой противник. А еще – тот, кого Гриммджо использовал ради чужих интересов. Ему всегда было плевать на Ичиго. Всегда, абсолютно всегда… Но сегодня он заплатит за все.       Гриммджо думает, это очередная игра? Тем хуже для него.       Чуть отступить, зайти сбоку – и рука пульсирует от клокочущей черной магии. И Ичиго вкладывает темную мощь в отвратительное проклятие:       – Сектумсемпра!       Белая вспышка – и Гриммджо отпрыгивает в сторону, перекатываясь по земле. Он не стал защищаться, как прежде. Отклонился, потому что знает, что это заклятие не отразить.       Гриммджо вскакивает на ноги, но Ичиго не дает ему опомниться, вновь насылая смертоносное проклятие. Яростно швыряясь им в слизеринца, и не думая о защите.       – Депульсо! – Рявкает Гриммджо, и Ичиго сбивает с ног.       Но слизеринец не нападает. Лишь смотрит зло, гневно раздувая ноздри. Красивое лицо перекошено, а зубы сжаты.       – Что. За. Херота. – По слогам цедит он, прожигая Ичиго яростным взглядом. – Я тебя спрашиваю, херов Куросаки, че ты творишь?!       – Смотри-ка, Ичиго, до него доперло, что это не игра! – Хохочет Белый в одном ритме с бешеным током крови.       – А что творишь ты, Гриммджо?! – Также зло шипит Ичиго, поднимаясь на ноги. – Нет, что ты творил весь этот блядский год?!       – Тебе нахер каждый день по минутам расписать?! – Рявкает Гриммджо, швыряясь заклятием. Скорее рефлекторно, потому что Ичиго его легко отбивает. – Херли на тебя нашло?! Ведешь себя как обиженная вейла!       Истерический смех застревает в горле, и Ичиго издает неясный булькающий звук. Гриммджо даже сейчас пытается шутить! Этот ублюдок!..       – Ну уж прости, – хрипит Ичиго, с трудом подавляя неуместный смех. – Но не каждый день узнаешь, что тебя грязно использовали в угоду какому-то сквибу!       И, когда он выкрикивает последнее слово, в груди шевелится слабое, совершенно глупое чувство. Ведь это… может быть неправдой. Ичиго мог не так понять, или Урахара-сан имел в виду совсем другое! Если все это – ложь, то Гриммджо обязательно об этом скажет! Рассмеется своим лающим смехом, обзовет идиотом да пульнет заклятием для профилактики…       Но лицо Гриммджо застывает, словно маска.       Он каменеет, будто пораженный Петрификус Тоталусом. Синие глаза распахиваются, ошарашено смотря на Ичиго. И внутри что-то обрывается. Ухает на самое дно, убивая все, что осталось у Ичиго к нему. Открывая полный простор для Темной магии.       – Кто сказал тебе эту херь? – Сипит Гриммджо не своим голосом. – Ты… Нет, откуда ты нахер это взял?!       Он не сказал, что это ложь.       – Еще скажи, что это неправда! – Рявкает Ичиго, отчаянно сжимая палочку. Отчетливо чувствуя, как закручиваются вихри темной магии. – Или это не Айзен приказал тебе трахать меня?!       – Да что ты блять несешь, кусок долбаебины!!! – Срывается Гриммджо, и из его палочки вылетает сноп красных искр. – «Приказал трахать»? Думаешь, у меня на тебя лишь по чужому указанию встанет?!       – Откуда мне знать, это же ты подставляешь зад сквибу!       Треск, залп искр! И Ичиго понимает, что тоже перегнул палку. Пластичное лицо Гриммджо вновь искажается. Слизеринца буквально перекашивает, а от его палочки исходят ощутимые волны темной магии. И – все. Игры кончились. Они оба наконец серьезны.       Теперь начнется настоящая схватка.       Заклятия летят во все стороны, а темная магия затапливает окружающее пространство. И Ичиго запоздало понимает, что его ведет гнев, тогда как Гриммджо – холодная ярость. У слизеринца ничуть не меньше боевого опыта. А, быть может, даже и больше…       Потому что Гриммджо слишком легко применяет Непростительное заклятие.       – Я заставлю тебя выслушать меня! – шипит Гриммджо, взмахивая палочкой. – Империо!       И Ичиго, совсем как Гриммджо до этого, позорно перекатывается по земле, уклоняясь от стремительного золотого тумана. Значит, Гриммджо свободно использует Непростительные… Но почему именно Империо?       – Какая нахер разница, Ичиго! – Рокочет зло темная магия. – Покажи, что ты не слабее! Что не он один способен на Непростительные! Используй меня всего, король…       Всего, до конца. Всю мощь своей магии. Ту, что он боялся год назад. Ту, что за год стала самым близким соратником. Ту магию, что единственная никогда его не предавала и не предаст.       Та, которой он вверяет всего себя.       Знакомая тьма вновь застилает глаза, но Ичиго больше не боится. Стоит ли пугаться собственной силы!? Он и Белый – одно и то же. Полностью одинаковы. И на самом деле это Ичиго применил то самое заклятие. Но боялся взглянуть правде в глаза, узнать, что он всегда мог… применять темнейшие проклятия. Даже сейчас.       Черная магия, окружившая его плотным коконом, словно сливается с ним, впитываясь в покорное тело. Принимает его образ и форму, и скрипучий голос становится голосом самого Ичиго. Он не отличим от своей магии. Сам Ичиго – сплошная, непроглядная тьма.       Ненависть, что покарает всех своих врагов.       Злая сила скапливается на кончике волшебной палочки. Струится по венам, перетекая через кожу, проходя через темную сердцевину – и многократно усиливаясь. И все свое отчаяние, всю злобу и боль Ичиго вкладывает в два смертоносных слова…       Но рука на мгновение вздрагивает, когда он встречается с яркими синими глазами. И словно по инерции восклицает:       – Круцио!       Яркая, красная вспышка. Прямое попадание. Гриммджо издает сдавленный вопль и падает на колени. Его всего колотит, а пальцы отчаянно царапают землю. Ужасный крик бьет по ушам, а темная магия сильна, слишком сильна… ее не удержать… И руку словно отбрасывает, выпуская жертву из капкана красного луча.       Сердце бешено стучит где-то в районе горла, глаза застилает пот. Но Ичиго различает красный след на руке Гриммджо. Он вгрызся в свою руку, глуша крики боли. Настырный слизеринец шатается, приподнимаясь на подрагивающих руках. Встряхивает головой – и Ичиго понимает, что проиграет, если вновь заглянет в его глаза.       В глаза предателя, что целый год использовал его в своих грязных планах.       Что лгал ему с самой первой встречи.       Тот, кто водил за нос, играясь с чувствами.       Кто заставил поверить, словно он может быть любим.       Ублюдок, что лишил его всего.       – КРУЦИО!!! – Орет Ичиго, вновь направляя красный луч на Гриммджо. Крича вновь и вновь, не разбирая, что творит. Захлебываясь собственными криками, едва ли видя хоть что-то. Почти оглохнув не то от стука собственного пульса, не то от вспышек заклятий. Безумствуя и сходя с ума, пока палочка не выпадает из ослабших пальцев, а сам он ничком не падает на землю.       Ичиго полностью иссяк.       Использовал всю магию, всего себя. Все свои чувства выплеснул последней безумной атакой. Он словно исчез, растворился вместе с иссякнувшей темной магией. «Куросаки Ичиго» больше не существует.       Слабое движение, расфокусированный взгляд вверх. Как же они похожи с Гриммджо. Оба ничком лежат на траве, оба содрогаются, не в силах подняться. Оба – познавшие нестерпимую боль. Кенпачи не зря говорил, что Непростительные заклятия бьют и по самому магу. Ичиго вроде бы должен потерять часть души?       Кажется, от него и вовсе ничего не осталось.       Гриммджо с трудом приподнимает голову, и его обильно вырывает. Он захлебывается собственной рвотой, силясь хоть немного приподняться на дрожащих руках. Он жив – отстраненно подмечает Ичиго, абсолютно ничего не чувствуя. Он должен радоваться или напротив злиться? Скорее… Ичиго вообще ничего не ощущает.       Ах да. Он же лишился всех чувств.       Спустя бесконечное количество времени Ичиго удается встать, а Гриммджо – опереться на предплечья. Но это неважно, абсолютно неважно. Он разворачивается, уходя прочь.       – Ичи…го.       Привычное «Куросаки» наверняка слишком сложно для него. Гриммджо борется с самим собой, оставаясь в сознании. Сам продляет свою пытку.       – Прощай, Гриммджо.       Гулкие булькающие звуки – кажется, Гриммджо снова рвет. Сознание слизеринца явно крепче его тела.       – Между нами… ничего… не кончено!        «Нами»? – какое же глупое слово.       – Никогда и не было никаких «нас», Гриммджо, – безэмоционально произносит Ичиго, слепо смотря на солнце. Все еще не чувствуя ровным счетом ничего. – Прощай.       Их больше ничего не связывает. Аб-со-лют-но. Гриммджо не предатель – потому что он никогда и не был верен Ичиго. Он действовал лишь в своих интересах. Нельзя предать, если двух человек изначально ничего не связывало. Ичиго сам позволил обмануть себя. Только и всего.       Позади раздается глухой стук – Гриммджо все-таки теряет сознание. Наверно, даже упал в свою рвоту. Удивительно, но последняя фраза Ичиго оказывается сильнее всех круциатусов. Заклятие нестерпимой боли – не самое ужасное, что можно сотворить с человеком.       Кажется, он идет. Но куда? Ичиго не видит и не чувствует ничего. Может, он дойдет до озера и утопится в нем? Или сядет на ужин в Большом зале? Или же ноги принесут его в свою комнату, где он уснет мертвецким сном? Да и кто… он сам? От него самого ничего и не осталось.       Куросаки Ичиго стал полностью Пустым.