Узник Дурмстранга

      – Джаггерджак выжил, – отстраненно произносит Урахара, помахивая веером.       Поразительная наблюдательность. Айзен отводит взгляд от медленно удаляющегося Куросаки. Гриммджо поломанной куклой лежит на траве, почти не дыша.       – Он на грани смерти, – ровно отвечает Айзен. – Это ведь первое Непростительное Куросаки. Он еще не в полной мере управляется с ним. Неверно насланный Круциатус гораздо опаснее блестяще исполненного.       Да, внешне Гриммджо цел, но внутри… Это был очень темный Круциатус. Непростительным заклятием можно ведь и разума лишить. Не говоря уже о болевых ощущениях, которые явно нескоро пройдут.       – И Круциатус у него получился с первого раза, – продолжает демонстрировать чудеса наблюдательности Урахара. – Поразительное мастерство! И я рад, что Куросаки-сан выбрал именно это проклятие. Мне бы не хотелось терять хоть одного из своих учеников.       Но это странно. Куросаки способен на Аваду. Но… он заколебался на мгновение и наслал Круцио. В нем осталось нечто человеческое. Темная магия не выжгла его до конца.       – Это не конец, господин директор. Впереди еще целый год. Кто знает, что может произойти.       Например, наконец-то отыщется Воскрешающий камень. И в качестве эксперимента можно использовать его на Гриммджо – теперь он точно пойдет на все ради силы. Ради отмщения.       Урахара снимает заклятие отведения внимания. И отправляется восвояси – обдумывать увиденное. Айзен же забирает Гриммджо, бережно поднимая искалеченное тело. Мимолетно касаясь шеи и отмечая слабый ритм пульса. Любой другой мог умереть от этой пытки. Но Гриммджо слишком крепок, чтобы погибать всего-то от нестерпимой боли.       Он несомненно хорошо послужит весь следующий год.

***

      Больно.       Ка-а-ак же невыносимо больно! Каждую клеточку буквально разрывает на части раскаленными тисками. Адская пытка длится уже вечность. Невозможно даже понять, откуда исходит эта боль. Где концентрируется. Откуда вообще взялась… В голове набатом бьет одно-единственное желание – избавиться от нее. Сбежать, убрать, устранить. Просто уйти...       Но он не может пошевелить и пальцем. Напрягает все мышцы, отчаянно пытаясь двинуться – но тело остается парализованным болью. Собственный организм предает его. Будто он растерял всю власть над собой… Осталась лишь одна возможность – чувствовать эту ужасную, отвратительную боль.       Слух возвращается медленно, только после осознания себя. Своего тела, испытывающего невыносимую боль. Звуки слышатся словно сквозь вату, будто голову придавили железной подушкой. Какие-то шорохи, странные звуки… Рядом кто-то есть.       Кто-то, кто способен избавить его от боли.       Любым способом, хоть угодно каким. Главное прекратить эту пытку. Раз не может шевелиться – нужно простонать… Подать голос, показать, что находится в сознании... Он пытается напрячь горло, и с ужасом осознает, что не может дышать. Боль в глотке мешает сделать вздох, заставляя задыхаться. Он и не осознавал, что не дышит до того, как попытался простонать.       Голова кружится сильнее прежнего. Он бы упал в обморок, если бы мог. И сердце бы стучало, как ненормальное, если бы он вообще мог его чувствовать! Но тело не подает никаких сигналов, полностью парализованное адской, нестерпимой болью. Боль везде в его теле и нигде сразу. Сосредотачивается в каждой клеточке и растекается по всему организму.       Это невозможно, нельзя вынести… Все его естество сосредоточено на мучительной боли. Голова раскалывается от паники, и он слабо, еле заметно втягивает воздух, пытаясь не умереть от позорного удушья. Будучи полностью обездвиженным, заживо умирающим от адской боли…       Висков касаются прохладные пальцы. Мягко массируют, даруя прохладу и спокойствие. Но не убирая боль и отчаяние.       – Гриммджо. Открой глаза.       Приятная прохлада растекается по телу, возвращая в сознание. Подсказывая, что он лежит, укрытый одеялом. И что жив, раз способен испытывать боль. Открыть глаза… и как ему это раньше в голову не пришло?! Он снова чувствует свои пальцы, и слабо поводит рукой. Чуть шевелится, пытаясь вырваться из плена боли.       – Открой глаза.       Пальцы двигаются, но веки будто весят целую тонну. Или их приклеили чудо-клеем. Он отчаянно напрягается, но не может даже приподнять веко. Пальцы двигаются, он стонет, но глаза… Чертовы глаза! Как их вообще можно открыть?!       – Гриммджо, ты слышишь меня?       Что за тупорылый вопрос? Конечно, слышит! Еще бы не слышал этот вкрадчивый голос! Вот только ответить нихрена не может! Лишь слабо кивает, хоть как-то отвечая на дурацкий вопрос.       – Тогда открой глаза.       А вот хрен тебе. Он отрицательно качает головой, и сверху раздается усталый вздох. Ха-ха, с ним никогда не бывает просто! Холодные пальцы скользят по лицу и переворачивают голову набок. Легко проводят по волосам, и он судорожно закашливается, содрогаясь от удушья.       – Не держи в себе. Открой рот.       Этому холодному голосу невозможно противиться. Он размыкает губы, сблевывая мутную жидкость с железным привкусом. Тяжело хрипит, царапая гладкий стол. Хрипя и задыхаясь от неожиданного притока воздуха. От того, что он снова может дышать.       – Открой глаза.       Да дались тебе эти глаза! Но круговые движения по вискам вынуждают подчиниться. Он с трудом приоткрывает глаза и сразу же зажмуривается. Пространство кружится и мечется из стороны в сторону. Ну нахрен. С закрытыми глазами ему гораздо удобнее.       – Хорошо.       Длинные пальцы зарываются в волосы, массируя голову. Посылая по телу приятные магические импульсы. Боль не отступает, но она больше не сводит с ума. Скорее... воспринимается как должное. Он жив. Не мертв. Он существует.       Он – Гриммджо Джаггерджак.       – Сколько… я здесь? – Хрипит он, не узнавая собственный голос. Будто враз разучился говорить.       – Целую ночь, – ровно отвечает Айзен. – Вы с Куросаки выбрали удивительно удачное место. Повезло, что тебя забрал я, а не кто-то другой. Унохана-сан точно определила бы, чем вызваны твои раны.       Гриммджо неясно булькает. Да уж, счастливчик, не иначе!       – Пережить два мощных Круциатуса подряд… Ты очень силен, Гриммджо. Куросаки не сдерживался с тобой. Он вложил все силы в это проклятье.       И это правда. Тело страдает от боли, хотя прошло столько времени. М-да, а когда-то Ичиго ныл, что не будет использовать темную магию. Херов утырок. Насколько же сильным он стал? Это не обычный Круциатус. Он… слишком мощный. Эффект полностью отличается от того, что описывают в глупых книжках. «Невыносимая боль»… Авторы явно не испытывали Круциатус на себе.       – Где… он?       Этот вопрос кажется очень важным. Ему прямо сейчас необходимо знать, где Ичиго. Что с ним. Куда нахрен делся. Это волнует даже больше собственного состояния.       – В комнате шестикурсников Гриффиндора, полагаю, – задумчиво отвечает Айзен. – Я ведь сказал – я единственный нашел тебя. Никто не в курсе, что Куросаки использовал Круциатус.       Гриммджо гулко булькает и вновь закашливается горькой жижей. Ичиго даже не исключат! Счастливый ублюдок… У него хобби такое – в конце года творить безумную темную дичь?!       – Год назад из-за подобного его исключили из Дурмстранга, – продолжает Айзен, будто читая его мысли. Хотя, почему «будто»? – Сегодня его заклятие также было невероятно мощным. А сам он остался полностью невредимым после схватки с тобой.       И после этого Айзен смеет утверждать, что у него не Бузинная палочка?! Херов ублюдок! Всего-то ему нужен был триггер! Что в тот раз, что в этот – пусковым крючком послужило болезненное предательство.       Только в этот раз – его и не было.       Противная горечь заполняет горло, и Гриммджо кашляет, задыхаясь. Айзен что-то шепчет, оглаживая грудь и горло. Снова колдует одними руками. Вот почему ему нахрен не нужна Бузинная палочка. У него и так переизбыток магии.       – Я… ухожу.       Ему срочно нужен Ичиго.       – Нет, – мягко возражает Айзен, и не думая его удерживать.– Сейчас ты не в силах даже встать с постели. На твоем теле нет физических ран… Но есть множество ментальных. Ты на краю смерти. И не выйдешь из моего кабинета, пока я не разрешу.       Гриммджо хочет рычать, но удается лишь сипло простонать. Его воля гораздо сильнее тела. Внутренне он готов бежать прочь, с боем прорываясь в гостиную Гриффиндора и вытаскивая рыжего ублюдка из постели. Но он может лишь задыхаться на руках у Айзена, ненавидя себя за эту слабость.       – Всего лишь пару дней, – шепчет мнимый завхоз, скользя ладонями по агонизирующему телу. – И я отпущу тебя, Гриммджо.       Вот только эта «пара дней» растянется до момента, пока Хогвартс полностью не опустеет. Айзен не позволит другим найти след Круциатуса на его теле. Слишком желанная добыча. Слишком тайная информация, чтобы делиться ею хоть с кем-то. Гриммджо вынужден задыхаться в покоях Айзена, сходя с ума от собственного бессилия.       Чувствуя, что Ичиго становится все дальше с каждой секундой.       – У него… Бузинная палочка. Он не проиграл ни разу.       Навязчивая мысль бьет изнутри головы. Гриммджо абсолютно уверен в этом. А вот Айзен никак не комментирует его догадку. Конечно, ему ведь наплевать на всесильную палочку. Он лишь спрашивает, словно бы невзначай:       – Хочешь его палочку?       И Гриммджо кривит губы в оскале:       – Я хочу его всего.