В сердце гадость

Знаете поговорку, мол — «Те, кто не помнят прошлое, обречены повторять его»? Так вот, мне кажется, что те, кто помнят свое прошлое — еще хуже. «You know the old phrase 'Those who don't remember the past are condemned to repeat it'? Well, I think those who remember their past are even worse off.» Удушье

***

      Честно говоря, она совсем не знала, о чем будет говорить и как вообще сумеет начать полноценный разговор с древним шаманом, опыт которого почти соизмерим с прошедшим через тысячу отважных войн.       Они не поддерживали дружеские отношения, причем не столько из-за нежелания и нехватки времени Дечимо Вонголы, пускай это, несомненно, тоже, сколько из-за затруднений с его поимкой и борьбой с туманными неясными фразочками.       Наверное, ему приносило удовольствие вгонять окружающих в неконтролируемое замешательство.       В конце концов, на старости лет заморочки всегда становятся чрезмерно необычными для чужого сознания.       По крайней мере, лично для нее фигура Шахматноголового навечно запечатлелась мутной, расплывчатой и ненадежной пеленой. С ним определенно опасно вступать в открытую конфронтацию и отказывать в каких-либо просьбах.       Уж это она уяснила надолго.       Впрочем, несмотря на связанные между собой плачевные события, в которых он участвовал, расстались они все равно довольно мирными союзниками. Шаман получил постоянный баланс во вселенной, а Тсунаеши предотвратила неумолимую смерть наставника и собственное печальное становление Аркобалено Неба.       Если взглянуть на ситуацию под другим углом, его намерения действительно чисты и добродетельны, Шахматноголовому ведь всегда хотелось обойтись малыми жертвами, хотя порой жестокость все равно переступала границы человеческой морали.       Интересно, у главы тюрьмы Вендикаре до сих пор вендетта? В таком случае ей бы удалось предложить ему какую-никакую да защиту в обмен на содействие в ее сравнительно скромном плане.       Савада понятия не имела, к какому взаимовыгодному обмену им удастся придти ввиду того, что на данный момент у нее, по сути, не было ничего.       Разве что приличная сумма на фальшивом банковском счете от продажи старого, большого по своей территории особняка в японской глуши.       Какими же усилиями она выторговала себе данную поездку туда, устроив целое представление с выигранным конкурсом, подарочным сертификатом на продолжительную экскурсию и сдержанными просьбами повидать свет, не сосчитать. Реборн с завидной регулярностью не уставал вставлять палки в колеса, подозревая в каждом сказанном не так предложении.       Параноик, просто параноик. — Вы не устали стоять за седзи и вздыхать над бренностью бытия? — неожиданно высунулась знакомая седая голова мужчины из деревянных створок, с увлечением поедавшая лапшу из рамэна в руках. — Наше агентство, к слову, уже давно не работает, поэтому лучше зайдите в соседнее здание. Продиктовать их номер?       Отшатнувшись и сдержав неуместное желание тонко пискнуть, Тсуна аккуратно поправила складки на своем бежевом пальто и неловко улыбнулась: — Нет, я все равно не к ним. — Как интересно, — хлюпнув коричневым соусом, задумчиво протянул он, моргнули мелькнувшие язычки сиреневого огня в глазах, издали показавшиеся обыкновенными бликами на стеклах круглых очков. — И как же мне вас тогда называть, Иетсуна-сан?       То, что по сути незнакомый человек знал ее имя, Тсуну совсем не испугало.       Это ведь Шахматноголовый.       Хранитель полноценного баланса всей их солнечной системы, по незначительному щелчку которого их мир непременно падет в упадок. Отношения шамана и 7³ в чем-то сродни отношениям заботливого родителя и беспомощного, не умевшего сделать осмысленный шаг вперед ребенка. — Тсуна, просто Тсуна.       Шахматноголовый вежливо усмехнулся и отодвинув тонкую перегородку в сторону, приглашающе махнул рукой на призывно благоухающую горячим паром, заварную лапшу в непримечательной белой миске.       Согласно расписанию, которое прописал ей врач, она не имеет право есть тушеное мясо и какие-либо горячие блюда из полуфабрикатов.       Соблюдать данную диету ей «любезно» помогал Реборн методом кнута… и щедрых на силу подзатыльников, который наверняка разозлится от одного упоминания такого самовольничества, но только в том случае, если узнает.       А Тсунаеши определенно не собирается ему ничего докладывать.       Японка судорожно сглотнула в ту же минуту скопившуюся слюну во рту и, кивнув, неловко забралась на террасу, порадовавшись тому, что на улице никого не было, дабы увидеть было взметнувшуюся из-за нежданного порыва ветра короткую школьную юбку.       Подтянув миску к себе и вдохнув блаженный запах яичных рулетов, свиных отбивных и жирной лапши, она позволила себе немного расслабиться: — У вас случайно нет хаси?       Вместо ответа Кавахира невиданным мистическим образом достал из-за пазухи зеленого кимоно запрашиваемые предметы.       Чудно.       Благодаря извращенным на фантазию фокусам Мукуро, Тсунаеши не дрогнула ни одной мышцей своего лица, благодарно кивнув и задорно щелкнув кончиками палочек между собой, шутливо продолжив: — Может у вас еще и камабоко для лучшего вкуса рамэна найдутся?       В следующую секунду иллюзионист вновь повторил предыдущие действия и протянул аккуратно нарезанные вышеназванные крабовые лепешки. — Кхм, с-спасибо. — Как всегда пожалуйста, Тсуна-тян, — насмешливо прищурив глаза, отвлекся он от своей заметно опустошившейся чаши. — Так что тебя привело ко мне?       Какая быстрая смена речи с официальной на неформальную. — Это ты… Кавахира? — подавшись вперед, неверяще распахнула она глаза в посетившей ум догадке. — Я знаю, кем ты являешься, но определенно не тот, за кого ты меня приняла, — сонно и совсем не этично зевнув, мужчина лениво почесал свою макушку. — Прости уж, Тсунаеши-тян.       Мда, судя по его вальяжной, вялой линии поведения, Кавахира как раз-таки в своем репертуаре.       Помнится, в последний раз она видела его в гавайской рубашке и коротких шортах с пестрым цветочным ожерельем на шее. Тсуна судорожно пыталась отбиться от преследовавших ее мафиози, затерявшись на пляже, в то время как он спокойно отдыхал на шезлонге, чинно вытянув губы ради питья кокосового сока.       А в этом мире чужой отпуск, похоже, почему-то до сих пор не настал. — Так, что ты хотела спросить? — За что Джотто поступил так со мной? — импульсивно произнесла Савада, сбившись с собственных мыслей и расчетов. — Он меня настолько сильно ненавидит? Это такое наказание за мою нелепую смерть?       Отпив немного супа, шаман, звучно прихлебнув его, твердо ответил: — Наоборот, Дечимо, Примо в восторге от тебя, тебе удалось превзойти всех боссов Вонголы в столь раннем возрасте. Это достойно уважения. И ему категорично не хотелось, чтобы твоя жизнь оборвалась на такой печальной ноте.       О да, она очень тому благодарна. — Разве это в его силах? — неосознанно съязвила Савада, недовольно впихнув в рот побольше лапши и нахмурив тонкие брови. — Он часть Три-ни-сетте, нет, он сам, как и другие, запечатанные в кольце Вонголы, является божественной сущностью. Для него нет ничего невозможного. Хотя лично для меня твое появление здесь — это очередной каприз системы.       По крайней мере, теперь ей понятна причина собственного пребывания здесь.       Наверное, Джотто даже не догадывается о том, в какие тягостные обстоятельства втянул ее и без того настрадавшуюся персону. Планировал ли вообще перенести в тело Иетсуны? Может быть, это была какая-то ошибка, и она заняла не то тело?       Что было бы, если бы она оказалась на месте Тсунаеши из этой реальности?       Рука с кусочком мяса замерла, так и не сдвинувшись по направлению озадаченно сомкнувшихся губ.       Скорее всего она бы даже не заметила расхождений, кроме рождения еще одной сестры. Хранители старались быть галантными во всем, что касалось их дражайшего Неба, поэтому Савада бы просто решила, что перенеслась в прошлое, приняв всех этих поломанных фальшивок за своих настоящий друзей.       Это еще хуже.       Деревянные палочки с едва уловимым треском безбожно разломались на две части, заставив ее, быстро придя в себя, зайтись в горячих извинениях перед все еще сидящем рядом шаманом. — Яре-яре, Тсуна-тян, у тебя определенно проблемы с контролированием своего гнева. — Извините, мне правда жаль, — стыдливо отводя взгляд вниз, пролепетала она под нос, предельно ясно ощущая, как горят уши. — Забудь, и так уж и быть, я подумаю над тем, что сделать с твоей будущей «смертью». О трупе не стоит беспокоиться, найти его вполне в моих силах.       Тсунаеши растерянно кивнула и пустила короткий смешок, остро думая над тем, насколько различны их судьбы с Иетсуной.       Когда-то у нее было все.       Когда-то у той не было ничего.

***

— Просто ужасные новости… И как она терпела все это время? — наклонившись над новостным заголовком утренней газеты, Нана озабоченно покачала головой, в очередной раз вчитываясь в холодные черные строки. — Бедная Киоко-тян… — Что там, ка-чан? — полюбопытствовал Еши, отвлекаясь от поедания яичницы, но попытку подсмотреть перечеркнул Реборн, притянувший таблоид себе. — Эй, Реборн, не жадничай! — Это не для детских глаз, Тсунаеши, — непривычно хмуро предостерег ее тот, уступив обычно сравнительно ласковому, снисходительно насмешливому тону.       Тсуна в это время меланхолично прожевывала миниатюрный кусочек рыбы из, откровенно говоря, ужасного бульона, вспоминая прибавившиеся ожоги на ногах, слава богу, пока только первой степени, которые были надежно скрыты тонкой материей черных колготок.       На улице довольно прохладно из-за осенней непогоды, поэтому претензий никто не предъявлял, кроме конкретного напыщенного индивида, не устающего награждать ее осуждающими взорами.       Только интуиция вполне четко говорила о том, что дальше будет хуже.       И это только в том случае, если она наконец не поборет собственное упрямство, заведя полноценного, здорового хранителя, узы с которым сумели бы вытащить ее из нынешней выгребной ямы.       Может, поговорить об этом с Шахматноголовым?       Впрочем, вероятность того, что он скажет утешающее «да», равняется ноль целым пять десятым процентам, то есть весьма и весьма маловероятно. Ох, да что там, это ведь просто безнадежное предложение!       Как и вареная безвкусная рыба, которой она на данный момент давится.       Савада спокойно потянулась за маленькой баночкой соуса, расположившейся с правой стороны стола, и, бросив мимолетный взгляд на обложку раскрытой газеты в руках репетитора, совершенно не спокойно ударилась рукой об стол, расплескав несколько тарелок фирменных блинов с джемом от матери. — Иетсуна, что ты творишь? — раздраженно прошипел итальянец, громко поставив горячую кружку кофе на стол, из-за чего на скатерть упало несколько капель.       Не дослушав дальнейшую тираду, Тсунаеши грубо отобрала таблоид из его ослабевших от удивления рук и стала жадно ловить каждое слово, тщетно надеясь на то, что происходящее всего лишь заигравшаяся страшная фантасмагория чувств и обмана.       Но реальность не спешила меняться.       Как и безжалостные, жестокие буквы на тонких листах.

«Изнасилование школьницы. Что творят дети, пока их отец на работе?» Два дня назад в полицию мирного городка Намимори поступило заявление о домашнем насилии в семье Сасагава. Потерпевшей оказалась четырнадцатилетняя Сасагава Киоко, еще не окончившая среднюю школу, которая успела стерпеть не только многочисленные побои, но и ежедневно подвергалась сексуальному насилию от собственного брата. Как оказалось, этот вопиющий акт преступления происходит уже на протяжении двух лет. По словам очевидцев, из дома не раз доносился подозрительный громкий шум, но никто не придавали этому должного значения, так как семья Сасагава имела идеальную, безупречную репутацию. Редактор: Кимико Фукую

      Ее Рехей.       Милый добрый старший братец, не способный отказать абсолютно любой просьбе из-за собственных благородных амбиций и банальной, простой доброты, заботливо гладящий фото Киоко во внутреннем кармане пиджака, клятвенно обещавший отгородить ту ото всех бед их мира и посвящавший каждый непрошеный бой на грани смерти ей, боссу.       Разве он мог так поступить?       Тсуна почувствовала подкатывающую к горлу тошноту и, не устояв, предательски сделала несколько шагов назад, упершись в стоящую сзади стену.       Она бы сделала все, все что угодно ради того, чтобы этой девочкой была вовсе не та Киоко, которую она знает вдоль и поперек.       Слишком уж сюрреалистично, чтобы быть гнилой правдой.       Слишком грязно.       Воздуха в легких стало катастрофически не хватать, пока мысли бешено вращались в сознании, судорожно сменяя друг друга на новые.       Могло ли это означать, что Иетсуна знала об этом?       Поэтому у нее были и различные размолвки с подругой, скорее всего, со своей жаждой справедливости она не раз пыталась вразумить ее подать заявление. Поэтому она и была замечена столько раз с компрометирующими «бумагами», которые отказывалась подписывать перепуганная Сасагава. Поэтому и вела себя таким надуманным «стервозным» образом.       Черт.       Черт-черт-черт!       Глухо замычав в вовремя подставленную ладонь, Савада крепко зажмурила заслезившиеся глаза, уверяя себя в том, что не виновата. В том, что это не ее ума дела. В том, что это совсем не касается ее любимых настоящих близких людей, которые остались далеко позади нее.       Она осознавала, что это не та Киоко, с которой она росла чуть ли не в бок о бок, предельно четко принимала тот факт, что настоящий Рехей никогда бы не совершил подобную неоправданную жесткость.       Но что-то внутри все равно болезненно сжималось.       Так больно, что скручивается в кривом ломанном спазме неокрепший желудок. — Тсуна?       Нервно облизнув верхнюю губу, девушка, не удержав вырывающуюся наружу рвоту, безбожно испачкала прежде сверкающий аккуратной чистой белизной пол рядом с собой, параллельно доставая из заднего кармана завибрировавший телефон.       Ты свободна сейчас? Мне бы хотелось с тобой поговорить,       Киоко.       Тсунаеши отмахнулась от взволнованных причитаний подошедшей Наны, удобнее оперлась спиной об твердую стену и спешно написала, что да, свободна.

***

— Я должна была послушаться тебя. Ты была права, терпеть подобное было… глупо, — Киоко виновато поджимает губу, робко глядит на нее из-под насупленных бровей и незаметно отдергивает длинные рукава серой кофты, из-под которой высвечиваются гематомы уродливого желтого цвета. — Но это ведь страшно, Иетсуна-тян! Очень страшно то, как смотрят на тебя другие. Быть может с жалостью, но больше все-таки с омерзением.       Тсунаеши медленно вдыхает терпкий холодный воздух и думает о том, сколько раз раздумывала о гнусной личности Иетсуны.       Сколько раз осуждала за вещи, которые та никогда не совершала.       Сколько раз хотела влепить ей болезненную пощечину. — Я не такая смелая, как ты, поэтому и уговаривала молчать об этом, пока не решилась не рассказать обо всем. И это действительно прекрасное чувство, — сделав неожиданный шаг вперед и сжав несколько ее пальцев в своих ладонях, девушка мягко улыбнулась. — Спасибо, Тсуна. Если бы не ты, я бы не стояла здесь, рядом с тобой.       Она неловко поджимает нижнюю губу, зябко ежится от ее пронизывающего жалостного взгляда и глупо спрашивает: — Вы переезжаете? — То-сан не может больше находиться здесь, поэтому мы уезжаем в Токио, — улыбка дрогнет, но всего на миг, снова озаряя лицо очаровательными ямочками. — Прости за мою трусость. — Ничего страшного.       Савада неуклюже отстраняется от нее, напоследок слабо похлопывая по хрупкому плечику и всеми силами старается не обращать внимания на мучительно сжавшееся сердце под грудью.       Понимание того, что эти слова адресованы совсем не тому человеку, противно гложут внутренности.       Образовавшуюся тишину прерывает все та же Киоко, просяще вопросив: — Мы же будем созваниваться? — Конечно.       Тсунаеши горько выдохнула отравленный ядовитый воздух и посмотрела на сумрачное, сгущающееся тяжелыми облаками небо.       Боже, как же стыдно.

***

      За неделю у нее появляются свыше тридцати двух ожогов, беспорядочно разбросанных по всему телу. Тсунаеши практически не чувствует боли, поэтому хорошо сохраняет лицо, изредка посмеиваясь над тем, что «прибавила в весе» из-за отеков.       Нана тепло улыбается и говорит, что это прекрасная новость, ведь омеги не должны быть настолько худыми, иначе к ним будет бояться притронуться даже самый благочестивый альфа. Тсуна с очевидным трудом натягивает темные гольфы на изрядно опухшую ногу и мило улыбается на задумчивое выражение лица Еши, которая успела застать ее в компрометирующем виде в ванной комнате.       Она знает, что той все равно, поэтому не волнуется о чужом юрком язычке.       Вместо этого упрямо истощает резерв пламени и ускоряет регенерацию до максимума, меланхолично наблюдая за тем, как раны постепенно исчезают прочь, чтобы вернуться вновь завтра. Только намного больше, уродливее и болезненнее.       Реборн считает, что у нее окончательно иссохли мозги.       Выслушивая его замечание, она даже не возражает, искривляя потрескивавшие, сухие губы в насмешливой ухмылке.       С каждым пройденным днем, с каждым оставшимся шрамом запальчивое в твердых убеждениях желание жить дальше, вопреки всем страхам и испытаниям судьбы, неосознанно испаряется.       Плохо это или нет, покажет дражайшая «судьба».       Через некоторое время, когда Савада привычным действием призывает к себе собственное пламя и теряется от распространившегося по воздуху запаха горелой плоти, она понимает, что что-то идет не так. Осознание данного факта приходит предельно четко, когда репетитор прерывает тренировку на ее половине и безотлагательным тоном требует снять перчатки.       Под перчатками прячутся окровавленные, расходящиеся от красного до бордового оттенка, горящие руки.       Не смертельно, но все равно неприятно.       Реборн раздраженно приступает к их лечению и в очередной раз предлагает связать его узами хранителя. Тсуна сжимает зубы до противного скрипа и шепчет категоричный, в чем-то привычный отказ.       С того вечера они больше не устраивали спарринги на лесном полигоне, полностью переключившись на теоретические занятия.       Ее обжигающе горячий огонь был больше не подвластен ей.

***

      Тсунаеши думает, что смерть это не такой уж и плохой конец для ее печальной недоброй сказки. В особенности смерть от руки светлого Небесного атрибута, о котором ходит столько беспочвенных слухов.       Милосердное, успокаивающее пламя? Ха-ха, какой нелепый фарс.       К сожалению, дальнейшая ожоговая болезнь обещает быть неприлично долгой, дабы продлить эти пытки на наибольший срок. Заставить страдать настолько сильно, чтобы она наконец пожалела о своем решении.       Только ей уже не о чем жалеть.       Она действительно опустошена, окружающие видят обыкновенную голую оболочку, которая все еще коротает дни в этой тщедушной реальности.       Но скоро это наверняка изменится.       Просто обязано измениться.       Но до этого придется помучиться над сменой бинтов и использованием многочисленных лечебных бальзамов, чем она на данный момент и занималась в своей комнате, возле настенного зеркала у тумбы. — Да что с тобой не так, Иетсуна? — неожиданно встряхнув ее за ворот белоснежной рубашки, Реборн вперил в нее раздраженный, притупленный чем-то неясно горьким, потемневший взгляд. — Почему ведешь себя подобно какой-то слабовольной свихнувшейся амебе? Почему ты не борешься, ученица?!       Едкие слова, произнесенные им, отозвались учащенно забившимся сердцем.       Тук-тук.       Тук-тук.       Тук-тук.       Савада слышит этот непрекращающийся стук и думает о том, какое право он имеет, чтобы говорить подобное прямо в лицо. По какой такой запудренной, заранее ненавистной причине она вновь должна связывать себя тяжелыми узами хранителей, несмотря на то, что они уже у нее есть.       Она никогда не забудет их.       И ей не нужна какая-либо замена.       Твоя помощь лишняя, Реборн. — Я боролась, — поджав задрожавшую губу, хрипло сказала она, с дичайшей ненавистью посмотрев в его сторону. — Боролась, пока не спросила — «зачем?». Зачем ты борешься, Иетсуна? — вцепившись в его пальцы, нервно воскликнула. — Лучше сдохни, сдохни же наконец! Люди ведь просят. Хранители, отец, даже ты, ты просишь меня об этом. Каждый чертов раз, когда я вижу тебя, твои глаза кричат мне сдохнуть!       Он удивленно изогнул бровь, не до конца понимая, что она несет.       Тсуна слышала его умоляющий, на грани срыва голос, призывающий жить дальше, и крепко сжимала чужую ладонь. Такую теплую, такую мягкую, такую реальную. Это слишком давило на нее. Давило настолько сильно, что хотелось умереть.       Все смешалось.       Ее умоляли прожить эту жизнь или покончить с ней как можно скорее? — Что за бред? Я хочу помочь тебе, а не убить, Савада! — А почему? — задрав голову, жестко спросила она. — Стало жаль бедную никчемную Тсуну, которую ненавидит каждый прохожий в этом прогнившем изнутри городке? — Нет, но… — Тогда почему ты не спас меня раньше?! — оттолкнув его от себя, Тсунаеши дрожащими пальцами обхватила себя за плечи, судорожно посмотрев вниз. — Раньше я нуждалась в твоей помощи, а сейчас… Сейчас ты мне больше не нужен, Реборн.       Это не ее место.       Если бы прежняя Иетсуна подождала еще немного, задержалась в этом мире на неопределенный срок, то получила бы желаемую помощь. На ее беззвучные крики наконец кто-нибудь откликнулся и помог полноценно встать на ноги.       Поэтому она не должна.       Она не имеет право делать этого.       Нельзя привязываться к нему.       Реборн недовольно поджимает нижнюю губу и, вскидывая руку, больно сжимает ее горло. Тсуна не тянется к чужим пальцам, чтобы освободиться, она вскидывает полубезумный взгляд вверх, цепляясь за его темные бездонные в ночи глаза, и растягивает уста в насмешливой, злой усмешке.       Ты проиграл.       Триумфальное выражение ее лица не может не злить.       Японка в шаге от смерти, но это скорее забавляет, нежели хоть как-то расстраивает.       И это действительно отвратительно, настолько омерзительно, что он поддается вперед, впиваясь в удивленно раскрывшиеся губы яростным поцелуем. Данное прикосновение настолько привычно, настолько обыкновенно, как будто бы это не раз происходило и раньше.       Иетсуна любила его, Тсунаеши тоже.       Только у первой любовь была горько безответной, а у второй счастливо взаимной.       Она даже не сопротивляется, лишь чувствует, как учащенно бьется сердце под грудью и теряясь от взбунтовавшейся, буквально насильно вырвавшейся вперед омеги, сплетается с ним языком.       Это слишком похоже на него.       Реборн копирует каждое движение, шепот и даже взгляд под завязку, не подозревая, насколько сильно сводит этим с ума.       Тсунаеши действительно одинока.       В этом мире у нее нет никого столь же хорошо схожего с ее близким человеком, как он. И ей кажется, что итальянец этим умело пользуется, едва уловимо играясь на натянутых до предела нервах, слабо улыбаясь туманной, томной улыбкой и опаляя чувствительную кожу чрезмерно горячим дыханием.       Она ловит каждый непрошенный вдох и выдох, шипит от болезненных, глубоких укусов и ведет себя, как жаждущая грубости своего хозяина жалкая рабыня. Тсунаеши хочет, чтобы ей причинили боль. Словно это каким-либо образом сумеет облегчить боль, которую она непременно испытает в конце.       Альфа недолго растягивает проход своими пальцами, покрывает ее шею страстными поцелуями и резко, без лишних промедлений проталкивается вперед, благодаря природной смазке не причиняя слишком уж большой дискомфорт. Савада приглушенно жалостно скулит в свою ладонь, прикусывая забинтованные пальцы, и растворяется в знакомых нежных ощущениях с каждым сотворенным толчком.       Кровать под ними тихо скрипит, закрытая дверь остается безучастной, а в воздухе постепенно разрастается запах пота, смазки и похоти. — Я ненавижу тебя, Иетсуна, — хрипло шепчет он в ее ухо, замедляя темп. — Ненавижу настолько, что люблю.       Тсунаеши вдыхает запах горького кофеина и несдержанно громко стонет, наблюдая за происходящей ошибкой будто бы со стороны.       Это неправильно.       Это грязно.       Это ужасно.       Реборн резко переворачивает ее на живот, жестко втрахивая в помявшуюся постель, и задевает особую точку, доводя до пика наслаждения, прежде чем кончает сам.       Тсуна сворачивается в комочек и, медленно приходя в себя, тянет влажные ладони к лицу, тихо всхлипывая.       Боже…       Она уже жалеет.       Отвратительное альтер эго, так называемая омега, в очередной раз доставила ей немало проблем, заставляя желать сломить это поганое чувство.       Путь в ад определенно заказан.       Савада нехотя поднимается с кровати на негнущихся ногах, надевает разбросанную по комнате одежду и, бросая короткий взгляд на одинокую равнодушную постель, незаметно выходит из дома, затворяя за собой дверь.       Должно быть, ей нужно было бы чувствовать боль и потерю.       Но она ничего не чувствует.       Тсунаеши с очевидным трудом продвигается вперед и, заворачивая за угол, сдавленно вдыхает морозный холод, беспомощно прикладываясь спиной к каменной перегородке.       Затапливать депрессию сексом — не самая лучшая идея, которая определенно принадлежала не ее зачахлой персоне. Казалось, сожми пальцы вокруг затаившейся омеги внутри нее, и ей действительно удастся уничтожить ее.       За ошибку принято платить.       Со следующим ударом по внутренним душевным устоям Тсуна слышит, как разбивается ее животное отражение.       И ей это определенно по вкусу.       Наверное, она стала немного свободной. По крайней мере, омерзительного инстинкта течь, как какая-нибудь похотливая сучка, больше нет. — Яре-яре, Тсуна-тян, а ты похоже уже хочешь… — Шахматноголовый останавливается в шаге от нее и, придерживая красный зонт, укрывает от начинающего идти снегопада. — …умереть?

***

Несколько лет спустя. город Нью-Хе́йвен, штат Коннектикут.

***

      Время проходит мимо нее. Факультет педагогики, новые знакомства и утерянные с годами ощущения. Несмотря на наружную, пропитанную фальшью, веселую улыбку, Тсунаеши чувствует, как ее удушает окружающая тишина вокруг нее.       Возможно, прошлое никогда не отпустит ее. — Хаос, Тсуна, — тягуче плавные шаги и направленный в землю букет красной гвоздики, алые лепестки которой незаметно покачивались на ветру.       Стеклянные голубые глаза озаряются живыми всполохами Небесного пламени.

***

Примечание.

Кро́вная ме́сть, также венде́тта — древнейший принцип, характерный для родо-племенного строя, согласно которому лицо, совершившее убийство, либо кто-нибудь из членов его семьи обязательно подлежит смерти в порядке возмездия. Сёдзи — в традиционной японской архитектуре это дверь, окно или разделяющая внутреннее пространство жилища перегородка, состоящая из прозрачной или полупрозрачной бумаги, крепящейся к деревянной раме. Хаси — деревянные, костяные или пластмассовые палочки для еды круглого или квадратного сечения с коническим или пирамидальным острием, чаще всего одноразового использования (варибаси). Кимоно́ — традиционная одежда в Японии. С середины XIX века считается японским «национальным костюмом». Также кимоно является рабочей одеждой гейш и майко. С кимоно связан японский праздник «Сити-Го-Сан». Камабоко — традиционное блюдо японской кухни, приготовляемое из сурими, посредством добавления особых добавок и формирования «лепёшек», которые затем готовятся на пару до затвердевания. Подаётся нарезанным и ненагретым вместе с различными соусами, либо нарезанными в составе различных блюд, например удона. Леи или лей (гав. Na Lei) — гавайское цветочное ожерелье (гавайские бусы), которое носят на шее. Табло́ид — газета, характеризующаяся определённым типом вёрстки, который предполагает следующие особенности: газетная полоса выполнена не на традиционном листе формата A2, а на вдвое меньшем листе формата A3, что позволяет с большим удобством читать газету в транспорте, переворачивать страницы и т. д.; Ожоговая болезнь — является комплексным ответом организма на ожоговую травму. Это состояние возникает при поверхностных ожогах, если ими занято более 30% тела у взрослых; при глубоких ожогах (3—4-й степеней) — более 10% тела у взрослых и 5% у детей; у ослабленных лиц с сопутствующими заболеваниями может развиваться при глубоких ожогах 3% поверхности тела.