Danke

      Что такое ЛикБез? Это когда Лена Кареева приезжает с Волги в Ленинград потому что рада меня видеть. Потому что на шумном партийном собрании колхоза, где все в красных флагах, она выиграла какую-то бумажку, которая разрешает ей поехать в любой город страны для повышения якобы грамотности. И Лена выбирает для соучастника меня, а для темы — санитарные отряды. И вот она, хохоча, стоит в конце мая сорок первого перед моей дверью и вся аж горит. У Лены большая бело-желтая коса, растопыренные волосы в разные стороны. Сама она имеет большие, пышные формы, немного топорные и грубые. Кареева - счастливый обладатель необыкновенно высокого роста для девушки, незакрывающегося рта, мозга с невероятной генерацией идей умных и не очень, улыбки до ушей и бешеной харизмы. Лене двадцать, она усыпана миллионами веснушек по всему телу и имеет сорок первый размер ноги. У неё серо-голубые глаза, большие и с каким-то сумасшедшим блеском. Я иногда её боюсь, ведь от неё не всегда можно угадать чего ожидать. Мы вляпывались во многое за годы дружбы, но больше всего меня раздражает только то, что я слишком низкая. Ленка чего-нибудь со мной вместе натворит, я спрячусь за неё, будто меня незаметно, а оказывается каждый раз что меня очень хорошо видно. Но ни одна из нас не могла бы себе подумать, что всего лишь через месяц я буду прятаться совсем за другой спиной и творить совсем другие глупости, только уже без Ленки. Кареева любит хлеб с малиновым вареньем, громкие собрания, агитбригады и всегда уточняет громко, шевеля в воздухе высоко поднятым пальцем руки, слизав с края желтой булки сладкую густую каплю: — Но только после Советов и Сталина! Не зря же ее называют Ленка-пострелка. Бесстрашная оптимистка.       Мама моя, Артемьева Зинаида Николаевна, тощая прачка маленького роста, целует меня в щеку. Укромно, ведь на прощание всё-таки. Она, наверное, уже собирает мне банки с закатками, со всем что нужно и что не нужно; пакует все вещи и боится чтобы с её приличной скромной девочкой ничего не произошло и всего ей хватало. А папа, улыбчивый токарь Артемьев Максим Кузьмич, гладит по плечам и кажется немного плачет, ведь боится что жизнь отдельно от родителей меня утомит и испортит.       Я была совсем не занимательной: имела маленький рост, волосы ниже лопаток шоколадного цвета, широко посаженные друг от друга карие глаза и густую челку на лбу. Я часто молчала, имела тоненький, писклявый голосок, маленький нос с губами и целую гору веснушек на щеках. В добавок ко всему круглощекое лицо, которое мне совершенно не нравилось. В июне сорок первого мне было всего девятнадцать. Километры дорог, лениных задорных баек и звяканья чемоданов. Мы измотаны жаркой погодой, но необыкновенно довольны: собой и миром.       Я поднимаюсь где-то под Большой Морской. Занимательное место! Торжественная длина её снаряжена брызгами разноцветного магазинного шума с обеих сторон, а посредине полотно дороги. Машины лихо рассекают душный мартовский воздух, разыгравшийся палящимися нотами быстро наступающего лета. Скоро пронесется надломленное через зеленые, свежие листья каштана летнее белое марево, перемена погоды по утрам хозяйничает недоверчиво теплым утром, разнося по золотистому покрывалу нового сезона напоминание о том, что лето в нашем Крыму снова придет раньше. Напоенный сыростью дождей зимний воздух еще накрывает темноватой дымкой город в ранние часы пробуждения.       Я зашла в книжный, соображая про себя о различных вещах, которые могут встретиться в нем. Насыщенные цвета сделали визит в книжный наиболее желанным. Просто соображаешь как вертишь её в руках и глаза слепит приветливый свежий глянец, улыбаясь тебе — новому хозяину. Еще немного спустя ты открываешь её, а внутренности еще пахнут удушливо, но приятно типографией, запах окутывает все и сразу, до желания узнать что же там едва разборчиво напечатала скорая рука автомата и неугомонная фантазия писателя. Отворив прозрачную дверь, я вошла в маленький книжный магазинчик, преисполнивший меня литературным благоговением, мимолетным счастьем уюта и того места, где прерывается беспокойный пульс буйного города.       Продавщица молчаливо наблюдает за мной, не пытаясь вмешиваться. Она старается не предложить мне что-нибудь или воздержаться от вопроса про то, что мне интересно. Обычно продавцы в книжных магазинах никогда не начинают развертывать многоформатную полемику по поводу того, кто из представителей литературы заслуживает высшей оценки. Внезапно в это самое время, когда я установила что продавщица не интересуется тем, сколько я здесь простою, в дверь заглянуло светлое, ровное, цвета топленого молока лицо. Любопытный курносый нос парнишки достиг и этого места. Оторвавшая взгляд от меня продавщица мгновенно смутилась. — Скажите пожалуйста, у вас есть карты? Главная в магазине деловито откликнулась: — Вам какие? У нас есть много карт. Вам экскурсионные? Или вам географические?       Молодой человек буквально впрыгнул в помещение, охваченный какой-то неистовой энергичностью. На вид ему было лет девятнадцать, его лицо было свежее и веселое и чем-то напоминало по своему выражению эти всегда наигранно-задорные плакаты наших Советов, где широко улыбающиеся люди с невероятной верой в светлое будущее непременно делали что-то сопутствующее огромным и поучительным лозунгам. Это был молоденький матрос, который зашел в магазин и стал рассматривать с тщательной внимательностью те самые карты, о которых он спрашивал. Продавщица что-то долго выбирала, слушая наставления покупателя о своих желаниях. Но тот не слишком торопился, выбирал тщательно. Симпатичный, невысокий матрос-блондин зиял красотой своей тщательно наглаженной формы. Синего цвета, такого отчетливого и яркого, но при этом не грязного, его гюйс с белыми игривыми полосочками ровно стоял на плечах. Он контрастировал с белоснежной фланелевой рубашкой из-под которой едва виднелись темноватые полосочки тельняшки, идущие через одну. Весь он был одет с иголочки, безукоризненно и по уставу. Подхватив под руку внушительных размеров рулон, матросик заковырялся в кармане своих широких брюк, достал рубль. Довольная продавщица заерзала, пытаясь утаить свое дичайшее стремление поскорее получить долгожданную наживу. Он было собирался уходить, но не смог остаться равнодушным к моему поиску: — Что-то ищете, гражданочка? Может, подсоблю? Аккуратно поглядев на парнишку из-за плеча, я игриво ухмыльнулась от такого внимания. Матросик наклонился пониже, наблюдал за тем, какую же книжку я выберу в итоге. Я медленно залепетала: — Ищу журнал для отчета, да только вот не попадается. — А возьмите тот, зеленый, что сверху! — Ну что вы, товарищ, он же такой большой и не для статистики вовсе. — Возьмите-возьмите, не пожалеете! Мой друг как-то тоже брал её себе чтобы отметить дежурства, так все ясно и понятно получилось! Там даже специальные разделы есть! — Спасибо, я обязательно возьму на заметку то, что вы мне посоветовали! — скромно опуская глаза, я погрузилась в кромешное замешательство. — Обращайтесь! А еще в этом журнале мой друг записывает всякие занимательные истории! — выпалил блондин и широко приподняв ногу, замаршировал по направлению к двери. На выходе он прощально вскинул руку, растопырив пять пальцев, через которых мгновенно пронизывающей иглой просочился свет от улицы. Резко развернулся, замахнувшись ленточками, которые всколыхнулись нехотя с воротника, вышел.        Встреча с этим крайне положительным военнослужащим разрешила всю радость дня и выбирая тот самый журнал, который он мне посоветовал, я долго держала его в руках на кассе, вырисовывая воображением все те тонкости молодого матроса, с которым мне довелось встретиться ранее. Сквозь чуть матовое стекло доносится из города песня Любови Орловой. Свежие мирные цвета, куда-то передвигающиеся люди. Как это может быть разрушено? Продавщица сгребла демонстративно жадно копейки за журнал и отвернулась, делая вид что теперь я посторонний в книжной человек. Я вышла неторопливо из магазина, спустившись с низеньких лесенок вертела в руках зелененькую брошюру, которая впоследствии должна была быть донельзя забита датами и уведомлениями учебной части. Мои мысли о том, что я больше никогда не встречу этого светловолосого странника растрогали сердце. Возле кирпичной стеночки стоял тот самый матрос, улыбающийся распахнутой карте. Я внезапно бросилась за угол, увильнула и засмеялась от этих детских пряток. — Вы так прячетесь забавно здесь. Неужели от меня? — матросик присел на бетонный ставень недалеко от меня, оглядывающейся по сторонам. — Что вы, нет совсем! Просто книжка упала моя, решила поднять. — специально роняю книгу, искренне заставляя себя отдаться удивлению от этого происшествия. Но эта сцена наигранного замешательства вовсе не смутила моего собеседника. — Интересно, почему она упала у вас именно во дворе. Ну, давайте что ли познакомимся! Я — Андрей. Я здесь неподалеку служу. Срочной службою, на флоте. — Полина Артемьева. Я вот тут на курсах санитарок со своей неугомонной Леной. Вечно она ищет приключений! — Получается, по-другому, медсестра? Очень хорошо! Сейчас в нынешних условиях это очень важно! — А какие условия? — А как это вы не знали? — матросик поманил меня пальцем, попросил тем же самым движением нагнуться поближе. Он тут же схватил обеими руками свою бескозырку, снял её, предваряя какое-то важное и сугубо важное сообщение, прикрыл рот, обжигая мое ухо своим теплым, местами горячим дыханием:

      А вы знаете, гражданочка, что скоро будет война?! Германия нападет.

Я ему, конечно, не поверила, но на всякий случай удивилась. Ерунда военизированная. Андрей же с довольным видом вернул головной убор обратно и улыбнулся, как будто то все это просто ребяческая забава. Обыденная мальчишеская тенденция пугать девчонок! Андрей сидел закинув ногу на ногу и с жадностью поглощал мои эмоции. Я потрясла головой, заставив мысли разбежаться в разные стороны. — Что вы такое говорите! Какая война? Нет, это какой-то вздор! Вы только посмотрите как все хорошо. Ходить по городу и стращать людей, товарищ, да это низко! Кто же вам позволит с такой мировой новостью по улицам так расхаживать? Вот уж никогда в это не поверю. — Тише, тише, не кричите! Оттого и нападут, что все хорошо. Давайте лучше обращаться к друг другу на ты. Не против такого приема? Только не смотрите на меня так, пожалуйста, я все объясню. Андрей подошел ко мне, мягко взял за руку. В руках у меня была эта книжка, которая стала началом нашего знакомства. — Ты все-таки купила её? Да, правильно, хороший выбор! Я уверен, у тебя все получится. А про войну поэтому никому другому — ни слова. Я не могу порой держать язык за зубами, поэтому и сказал. Ты откуда будешь если не секрет? — спросил он, возвращая журнал мне прямо в руки. — Из Ленинграда. Здесь хорошее место для учебы. Много возможностей. Но это все мой папа, он хотел чтобы я здесь побывала. Он был здесь в тридцать восьмом и это место оставило неизгладимое впечатление в его жизни. Теперь, когда я тоже посетила этот город, с этим грех не согласиться. А еще сюда меня заманила моя подруга. — А я всегда тут жил. Все свои девятнадцать лет. Вот уже как полгода на флоте служу, а от армии даже не отказываюсь. С малого начнем, а там и на сверхсрочное. Мне бы не хотелось разрушать династию, потому что мой отец тоже имел отношение к военно-морскому делу. Как жаль, что он погиб. — Андрей обхватил ногу руками, прижмурился от солнечных лучей, которые бесновались на его румяных щеках. От сожаления он немного погрустнел. — А почему он погиб? — Был ранен на этой, как её… финской. С тех пор он долго был в госпитале, моя мама там работала. Его так и не удалось восстановить, поэтому не дождавшись своей демобилизации он погиб. Но моя мать не любит об этом говорить, может быть потому что ей самой трудно это вспоминать. Еще помню как она воровала специальное мыло для отца потому что ему необходимо было обмывать свою рану исключительно этим средством и никаким другим. Тогда её едва не взяли под арест. Нельзя было так воровать как она. Мама моя была больно чувствительная, горячилась много. За все время отцовской болезни я видел его раз пять наверное, если не меньше. Мать не давала мне видеть то как страдает этот доблестный мужчина. Она сидела с ним днями и ночами, почти ничего не евши от переживаний, а я то у деда, то у тетки. Она всегда ничего не ест когда переживает, потому что так отразился на ней повальный голод тридцать второго -тридцать третьего. Но при этих потрясениях эта женщина осталась вменяемой и мудрой. А еще она почему-то не любит Сталина. Говорит мне до сих пор: «Вырастешь — поймешь».       Я внимательно его слушала и ждала продолжения, когда даже матросик отвернулся и смотрел как по водосточной трубе карабкается черная кошка. Он как будто взял реванш перед вновь поворошенными воспоминаниями и это глупое зрелище было нужно ему как никогда. Минута молчания разделила наш диалог на до и после: каждый думал о своем. Он, может быть, о том как бы не повторить судьбу отца в свои девятнадцать лет. Такие привлекательные люди не должны думать о таком. Разве для этого рождаются дети, сыновья и дочери нашей страны, чтобы положить свои головы перед черствым бременем войны? Разве это так достойно лежать под гранитом бессмертной чести? — Какая дурная кошка! Лезет за этим голубем, а сама даже не догадывается что её ждет! А ждет её прямо такое: она упадет и обязательно встанет на четыре лапы.

У кошки девять жизней, а у человека одна жизнь.

Андрей тряхнул ленточками и золотистой стружкой кудрей под ней, подзывая меня присоединится к зрелищному акту кошачьего падения. — А, гляди, скоро сорвется! Действительно, кошка заворчала, заерзала, удерживаясь за последний возможный отступ рядом с балконом. Животные устроены подозрительно просто, ведь так рисковать может лишь тот, кто совершенно не заинтересован в своем здоровье и будущей жизни. А какая у кошки последняя мысль перед падением? Точно не о будущей жизни. Балансируя из последних сил, кошка предприняла сдаться року с покорностью: грохнулась в сочные плети виноградника. — Неплохая кошка, Бог видит, поэтому смягчил ей падение. Так и с людьми тоже бывает, но обычно люди грешнее, чем кошка. У животных же только инстинкты. Им нечем оправдаться, есть и есть. А вот люди, такая у них сложная душевная организация. — подводит итоги Андрей и как всегда широко улыбается. — Андрей, а ты вырос и до сих пор ничего не понял? — Вырасти еще не вырос, мне же девятнадцать от роду всего. Люди, вон, по шестьдесят лет проживают и ничего не могут понять, потому что все только усложняется с каждым годом, а куда уж мне. Мне только веселье и остается, но плохие мысли все-таки ползут в голову. Во дворе, в котором попали с этим общением мы, резко запахло табаком — сверху, на два балкончика выше, закурил грузный житель. Он отрешенно посмотрел на то, как Андрей что-то ищет на корточках рядом со мной, и без интереса к тому, что стал свидетелем интересной сцены, удалился, лязгнув балконной задвижкой. — Протяни мне ладошку. — ласково пробормотал Андрей, и его лицо озарила ставшая некогда особенно нежной улыбка. Я недоверчиво поерзала, скосила глаза на Андрея, набрав воздуха в рот и нахмурившись. — Давай, давай, не бойся так. — улыбнулся Андрей, резво заморгав. Его розоватые пальцы разомкнули мой твердый кулак, укромно сунули туда кусочек мела. — Теперь нарисуй три полоски на вот этом асфальте. — указательно произнес он, деловито крутя головой. И снова эти широко распахнутые глаза смотрят на веселого незнакомца, теперь еще вдобавок с пылким изумлением. Опустившись на коленки, из-под ладони моей стали появляться невнятные, мутного белого цвета вертикальные полоски. Выполнив поручение, я села с чувством огромного ожидания. Андрей испытующе кинул на меня взгляд. Я пригласила его поделиться своим рассказом буквально через секунду, отряхивая руки от мела. — Представь что эти три линии это семья, любовь и жизнь. — он указывал пальцем на эти черточки по порядку, от самой первой до самой последней. Внушительно вскинув ногу, из его широких полов показалась средней длины нога в грубом ботинке, которая тут же шлепнулась на три эти самые полоски, притоптала их плотно, и тут же начала ерзать в разные стороны, стараясь их уничтожить. — Что ты же ты делаешь, Андрей! Зачем ты стираешь это?! — я вскинула руки, бросилась на него. — Трудов своих не жалей. Не спеши. Дальше я скажу что это. Представь что моя нога это война, представь какая разрушительная сила у войны! Вот эти три полоски — семья, любовь, жизнь — она так же топчет, уничтожает, стирает с лица земли. Приходит противник в дом, убивает семью, разрушает любовь и жизнь. Какая связь здесь, а! А я ничего этого не боюсь! — Андрей, Андрей… Я тебя знаю всего-ничего пару минут, а девать тебе свою фантазию одному точно некуда. Да и не получится. А вместе держаться хорошая идея. — Каждому простому человеку хочется мира, потому что простые люди обычно ни в чем не виноваты. А тут эта вся дипломатия и правительство. И что они рыпаются на нас? А с другой стороны, никто не знает когда умрет. Если войне суждено быть, она будет. Так устроен этот наш мир. Идея правда смешная: только познакомились, а уже тайну вынашиваем. — Мой отец всегда говорит «чему быть, того не миновать.» Когда-то мне очень не хотелось ехать учиться, потому что от родителей тяжело отставать, однако рано или поздно это случилось. Я знакома с Женей Дерюгиной. Она очень хорошая девушка. Она учится в Севастопольском судостроительном техникуме. Недавно мы с ней гуляли на площади и она сказала мне что не боится ничего и будет стоять до последнего. Честно, я завидую её смелости, я то трусишка. Страсть у меня к медицинскому делу большая, но представь все под секундами обстрелов делать? Ужасно. Да и обстрелы это ужасно. — Человеку надо чтоб его что-то по жизни сопровождало. Факел этакий. Вот когда найдешь этот свой факел, тогда и война не страшна. — Тебе, наверное, хочется отличиться? Наверное, хочется чтобы заметило командование в какой-нибудь операции если вдруг начнется? Наверное, чтобы невеста восхищалась? Щеки матроса зарделись от сладкого удовольствия. Ямочки на круглом лице выпрыгнули как раз кстати и Андрей добродушно усмехнулся, снял свою бескозырку, потрепал золотистые, как спелая пшеница, волосы. — Да я не за медали, я за события. Даже не за войну. Хочется мне страсти, бравады, огня. Голова моя дурная, что со мной творится! Я даже не за победителей, не за проигравших. Просто за идею, за битву, за энергию. А невесты у меня никакой нет. Тут над нашими головами зашуршало что-то монотонно и злобно, как будто специально подготовилось чтобы прервать наш разговор о столь запретной теме. Грузная жительница дома, гневно насупившаяся, опрокинулась через балконную решетку, обведя нас злобным взглядом. Она гневалась, засыпая свои ругательства какими-то жестами. — А ну идите отсюда! Сели и кудахчут «война-война»! Дурни! Идите отсюда, а то сейчас немедленно сообщу что вы тут треплетесь! Нашли место! А тема то какая! Вы лучше бы занялись делами своими, а не пропагандой занимались!       Выходя из дворика, я в смущении крутила зелененький журнал, не находя места ни себе, ни своим мыслям. Они, словно возмущенная жительница, обо всем меня расспрашивали, напрягали наступлением, прорывались каверзным натиском. То ли этому миру, который не давал обещаний что переменится, то ли Андрею, который заразил меня развитием глупой идеи. Если она кому-то и нравилась, то только ему, а заинтересовать ею можно было любого, даже такого же прохожего как я. А Андрей расположил на улице важные фигуры собственной фантазии, шел, радовался, не испытывал смущения и стыда за то, что напугал меня. — Я здесь живу. Здесь живет еще и Ленка с Маринкой, но пока что они не дома. Они любят коллекционировать всякие значки и наверное где-то у нумизматов сейчас. Буду сейчас заполнять журнал, заполнять эти ведомости. Приятная прогулка выдалась, товарищ матрос, за что я вам благодарна. Адрес запомнишь если будет желание. Андрей осмотрел окошко, покачал головой, отчего белесые локоны шаловливо рассыпались по его ровному лбу. Я прижала пустую книжку к груди, растерянно опустив глаза. Нас разделяла многозначительная пауза: я переваривала тяжелую идею о войне, досадно думая как быстро может посторонний человек наградить меня какими-то пустыми идеями и при этом дать моей голове думать что все именно так, как оно и есть. Внезапно Андрей отвлекся, перевел голубые, наполненные детским интересом глаза на меня. Его улыбка приятно щебетала на лице. — Запомню это хорошее место и этого хорошего человека под именем Полина. — он заглянул мне в глаза, таинственно прищурившись. Союзничать тайной будущих событий между друг другом было хорошим поводом остаться близкими знакомыми. Андрей наперед был уверен что я отвечу ему тем же и эта самая уверенность прибывала в его сердце с каждой вновь наступавшей секундой. — Если не начнется эта твоя война, то я обязательно приглашу тебя на чаепитие с моими любимыми венскими пирожными. Мама часто передает их мне. Кстати, можно будет попробовать еще и ромовую бабу. Всегда мечтала её приготовить, но сейчас стало очень много, очень много дел. Заодно с подружками моими познакомишься. — Да, ради пирожных и жить можно. А лучше всего вместе держаться, если уже и случится чего. С подружками этими твоими. А книжку не потеряй, потому что тебе без неё теперь никуда. — А не то друг обидится, который тоже её купил? — шутливо кивнула Андрею я. — Друг? Это который? Ах, тот самый! Да нет никакого друга, просто книжка понравилась мне, я вам под эдаким соусом подал. Не просто же людям, которые ничего не смыслят в таком, показаться знатоками. Но я все-таки пишу с другом в такой книжке как у тебя свои военные истории. Интересно получается, прочитаю тебе на досуге. — Больше не ведись на эти фантазии о войне. Глупо это все. Да и мне не нравится. Не будет никакой войны. — А я знал, что тебе особенно это не понравится, поэтому и сказал. Нашел тебя и сказал. Вот так наглость? Да, настоящая наглость! Однако, согласись что проще думать об этом обоим, даже случайным людям, чем одному. А вдруг придется тебе рассказать какую-то такую странную догадку, а рядом никого не будет? Вот и я о том же! Андрей помолчал, насупившись. — А может, враки это все война эта. Придумали чтобы от важного отвлечь. Поживем — увидим. Просто занимательные вещи мирового масштаба всегда тревожат меня. Да и причем такие вещи хороши для пропагандирования у молодежи.       Андрей выпрямился и виляя головой в такт. Сверток карт закачался вперед-назад, подхватывая задорный ритм его длинных ног. Я проводила светловолосого юношу уже окончательно растерянная. Почему я должна верить какому-то вопиющему фантазеру с улицы? От волнительной мысли хотелось поскорее отделаться, чтобы она так настойчиво и неприятно перестала скрести душу. А мысли эти, напротив, неотрывно следовали за мной по лесенкам, еще какое-то неопределенное время дома, потом перекочевали в следующий день.       Так и шли эти мысли до того рокового двадцать второго. Этого не забудешь, даже если из девяти жизней у тебя скоро будет только одна.