Danke

      Июнь 1941 года. Продолжение учебы летом необычайно тяготило меня. Мысли путаются, топорщатся об желтоватые книжные листы, а сердце воет под жирными лучами солнца. Летняя жара окольцовывает библиотеку в плотный белый круг воздушного марева, а мы втроем в этом напоенном духотой заточении готовимся к предстоящим экзаменам и думаем украдкой о своем: кто-то читая параграфы, как я, кто-то прочитав очередную лекцию из толстой тетради, как Лена, кто-то не выпускает своих розовых соображений из головы насовсем, как Марина. Она лениво сидит на деревянном стуле, смотрит в учебник отрешенными глазами сквозь небрежно опавшие темные плети локонов, и не понимает как жизнь довела её до такого состояния, когда даже мечтать совершенно нечем. Притупленное сознание пьяно ворошит книжный научный стиль, постоянно соскакивая со строчек, волочась, петляя. Под утомленными вздохами тишина несколько расступается, но потом снова заполняет библиотеку. Клонит в дрему, а по рыжим ленкиным волосам скачет на одном месте солнечный зайчик, проваливаясь в копну волос. Время тянется медленно, растет только ежечасно тучная гора учебников возле нас.       Под скрежет перелистываемых страниц сердцу хотелось верить в лучшее будущее, настолько лучшее, что когда все будет сдано, я еще встречусь с Андреем. Мы в который раз обсудим нашу идею о страшном слове «война», добавим пару новых сюжетов, закрепим их шутками Андрея и моими широко распахнутыми от ужаса глазами. Отказываться от этих фантазий уже было бы неприлично, поэтому они всегда со мной: между желтоватых страниц блестит небольшое письмо, которое всегда головокружительно действует на меня, поэтому я использую его как закладку. Эти увеселительные приключения с острой темой делают наше радушное соседство по-настоящему желанным. Беззаботным июнем так и хочется постигать чертоги воображения, с распростертыми руками ловить соленые бирюзовые волны, а потом снова сочинять, даже если придуманному суждено никогда не сбыться. Мое сердце нерадостно вспорхнет когда Андрей пишет, что черноморский флот несказанно и искусственно гудит, напряженный чем-то извне, густым и нежелательным. Вынужденная и некрасивая суета военных моряков также волновала его, хотя другим казалось что он, как примерный рядовой, не должен воспринимать никакого переживания командующих пока те не вынесут свой окончательный вердикт. А он уже начинает плести невесть что и трепаться во все стороны света, находя таких впечатлительных как я, что листает устало страницы и теребит письмо между худеньких розовых пальцев. Снова трусость заставляет меня оглядеться вокруг и почувствовать как что-то гудит, как что-то из-под земли выступает колючим комком. Все злое и противное умиляется этому как своему родному детищу.       Я быстро кидаю взгляд на Марину Косову. В целом, Марина была недурна собой: чуть выше среднего, с точенной фигуркой и чувственными формами как с журналов. Её портили руки с большими квадратными ладонями, похожими на лопаты. Личико у нее было с грозно торчащими скулами и длинным, курносым носом, под которым топорщатся небольшие пухлые губки вишневого цвета. У таких, как говорится, есть что посмотреть. У нее были светло-русые волосы ниже плеч, которые являлись ее страшной гордостью: лоснящиеся пряди, переливающиеся на солнце. Взгляд у неё с налетом нехорошей хитрости, а глаза слегка выпученные. Косова переехала в Севастополь из украинской деревни. Так ей, можно сказать, посчастливилось. В жизни её с тридцатых годов начались настоящие испытания, связанные с коллективизацией колхозов и репрессиями. Это постоянно лишало её спокойной жизни и всегда она думала как бы ярче показать свое сопротивление правящему режиму. Она, познакомившись с нами, предложила вместе проживать в одном из домов и присоединилась к нашему обучению, но без особого интереса. Маринка была гулякой. — Ах, представляете, резала вчера помидоры и случайно поранилась! Какая беда! Пролилась настоящая русская кровь! И мать тут же говорит: «А, что, не всю еще кровь Сталин выпил, есть еще?» На курсы медсестринские гужом пошли, гляжу. Чего они перепугались то… Что думаете про события приближающейся войны? — Маринка закрывает книжку и с вызовом смотрит на нас с Леной.       Она так и жаждет найти то, чем можно раззадорить унылую компанию. Впрочем, наглый антисоветский юмор в который раз доказывает что шутить про войну становиться все привлекательнее. Лицо Марины наряжает бесовская улыбка. Она знает чем задеть нас и получает от этого несказанное удовольствие, удивляясь иногда почему же эти язвительные выражения, которые Маринка не любит выбирать, так задевают. Отличиться свободой языка и собственных суждений было в нраве Маринки и не вызывало ни у кого осуждения. Задеть Марину ничего не стоило, а потушить её красноречивые истерики никто и не пытался, ровно также как найти её слабое место. На её губах ярко красные точки — от волнения при обсуждениях спорных вопросов она кусает губы. Очень много точек. Часто стала пререкаться. — Надо будет и на войну пойдем. Страна свое возьмет, попросит. Мы у страны просим, и она попросит, а мы ей не откажем. Вот наш вождь, товарищ Сталин! А поди ему тоже тяжко было страну из такой кутерьмы поднимать. А он смелый, все сделал, все уладил. Трудности есть и будут, понятие то философское, а мы должны быть смелыми. Наша смелость — безоговорочная благодарность Советам. А ты, Маринка, перестань паясничать. Учи вон анатомию лучше, чем тешь себя глупостями. Один вон уже тешит, что всем места нет. — Лена не отрываясь от чтения, осадила её, вернув все свое внимание в книгу обратно. — Смотрю патриотка? Только патриоты могут так много разговаривать ни о чем. Все суммируют, что надо и не надо.       Любила Лена Кареева, волжская, светловолосая и пышащая женским здоровьем в виде тучной белой груди селянка, чтобы все в этом мире было строго по справедливости, по честному, да с коммунизмом впридачу, и спешила показать Маринке как эта вся идея на настоящем русском языке называется. Заслужила Косова её злости. Разгоряченная вся выпрямилась, её грудь волнительно подскочила от тяжелого дыхания. Она захлопнула книгу, вскочила, вся ошпаренная с ног до головы волной хамства. Ей никогда не было все равно и не будет, потому что она и в комсомоле трудится, на собрания ходит, не пропускает не единого, сама агитирует и не стесняется. Живость у неё умилительная, даже порою дерзкая, будоражащая и заставляющая задуматься как можно так точно охватить только самые лучшие стороны жизни. Она и с пионерами заодно: они талантливые в своем изобильном патриотизме и никогда не забудут попросить разрешения или сказать «спасибо», уступить место в автобусе. И Лена, своими белыми, полными руками тут же схватила Марину за грудки, потрясла в желании образумить её. Шептала как будто молитву над ней, шептала быстро, но отчетливо: — А патриотка. Ты что это удумала? Живи и старайся, будет тебе жизнь тогда. Наша великая страна принадлежит народу. Не грабят чиновники своих соотечественников и другие не будут, слышишь? Отечество будет великим и мы дочери этого великого Отечества, которое кормит и поит нас. Тут же откинула её на стол, расслабив хватку, и сама, возмужавшая от собственной адской темпераментности, с отвращением села продолжать прочтение научной литературы. Пространство между обоими заняло искрящееся напряжение, а Лена сопит только от злости. Температура агрессии на лицах обоих, но здесь кто-то прав, а кто-то виноват. Маринка, не усложнявшая себе жизнь этой драмой, встала, причесалась, сдержанно пожала маленькими красноватыми губками в сторону Лены. — Много мне государство дало? Быть против политики государства и её власти не всегда значит быть против родины. А вы и дальше думайте что сказки это все. Дура ты, Лена. Патриотизм, патриотизм — заладила. Глаза то нам замазывают, а в народе все чистки, все репрессии. Простые люди жить хотят спокойно, а не вот это все. А ты думай-думай о своем патриотизме и о том как же наш СССР обойдется с защитниками. Сказки, говорите, война? А в сказках всегда ли добро побеждает? Все вы, русские, дураки, сами себе козни устраиваете, а потом на других жалуетесь. — Шуруй, шуруй! Голову помой, проверка на вшивость не за горами. — отрезала Лена жестко, даже не поднимая глаза на паскудную оппонентку.       Лена дрожит так будто только что бурно вырвала: вся красная и напряженная до предела. А я всегда в такие острые случаи молчу, ведь мне страшно быть в центре событий и отбиваться от двоих самой. Сижу на крае стула с замиранием сердца. Крепкий белый кулак Кареевой застыл под деревянным столом, подрагивая жилистыми венами в готовности раз и навсегда положить раздор с Мариной. Я сидела на крае стула вся перепуганная, в нервах прерываясь на облизывание сухих губ. Едва почувствовала как пульс успокаивается, а с уходом Марины и вовсе начал он идти себе неторопливой волной по венам, как тут же ощетинилась. Она все же несомненно принесет вред потому что выронила из кармана платья крошечный немецкий словарь, который шлепнулся на пол и не где-нибудь в углу как какие-нибудь другие, менее безобидные книжки, а прямо перед дверью. Хотелось тронуть книжечку и почитать что же там такое, объяснить самой себе почему Маринка так загорелась. Это пугало и было так заманчиво, словно там то, чего я о себе не знаю. Повод колебаться: всегда ли зло такое каким оно является? Нельзя допустить осечки и взять эту книжечку. Война всегда зло. Как же Марина позволила себе низко пасть! Приклонившая колени перед человеческим грехом, Маринка зияла гордостью, а нимб светлой веры в безнаказанность за «большие» высказывания окрылял её и она больше не казалась подмятой под какими-то ненужными «красными» ярлыками. Она не будет такой как все и это было понятно поэтому мы боялись. Чистки? Ну их в урну тоталитаризма, который устроил вождь. Выпрыгнула из библиотеки она пружинисто на своих худеньких длинных ногах. Настежь распахнувшая дверь в мир грязи, Косова была согласна со своей идеей как никто другой. Это её протест, её яркое заявление всему советскому миру что того, кто топчет, затопчут вдвойне. Только на других она это примеряла, а не на себя. Никто еще ничего не мог сказать толком, а уж тем более объяснить, но она уже примеряла на себе пристанище сильного преимущества, которое властно превозносит её над невинным собранием советских людей. Пресловутая предательница. Снабжать, делиться с немцами тем, что отзывается в тебе как о гражданке СССР было немыслимо, но почти также, как сидеть здесь в затхлой библиотеке, все видеть, понимать, но не решаться посодействовать. Безынициативность — крест нашего народа. Сегодня с нами было то, о чем мы бы никогда бы не подумали вчера. Как это советский житель, привязанного кровной жаждой облагораживать свое государство и трудиться на благо его развития, мог отлучиться от защиты государства? Самое страшное когда свой своего бьет. Тогда наступает конец стране, любви в ней, жизни.       Было уже поздно, смеркалось и цитрусовый закат огненно распахнулся широким полотном на еще некогда мирном небе. Ядовитые, красочные цвета среди крымских возвышенностей стягивали в себя все оттенки вокруг, отчего казалось что темнота под небом активно поглощает сушу и море, а небо совершенно не причастно к этому и живет своей особенной жизнью. Хотелось поскорее домой. Сгущался мрак и приведения вездесущей войны выходили на охоту за особо сентиментальными сердцами. Лена молча собирала сумку, едва слышно дышала, как будто боялась что сейчас нагрянет что-то неприятное. — Лен, пойдем двадцать второго июня в Дом Офицеров на спектакль? Вот и отпразднуем завершение курса. — спросила я, отложив книжку. Та с отрешенным холодом взаимодействовала со своей сумкой: теребила кармашки, перекладывала тетради, какие-то заколки. За этот вечер она изменилась раз пять, но все же оставалась прекрасной. Её отсутствующий взгляд мне не нравился, ведь Лена всегда значилась в рядах первых и самых громких активистов-комсомолок. А теперь молчала как будто к этому не имела никакого отношения. Лена почти не суетилась, но всегда делала толково, но теперь в противовес всему стойкому отрицанию войны, она впервые по-настоящему испугалась. Ей что-то мешало, врывалось в её радость от жизни. С её внезапно потемневшего лица снисходили молнии, а глаза, мутные от постоянной умственной работы, освещала странная горечь. — Не будет никакого спектакля и никакого ДОФа. Полька, спасать надо Маринку. Маринку? Да не Маринку. Советский Союз спасать надо. Ты вообще понимаешь что она несет? Горячится она сильно, но это на шутку и не похоже. Вот не могу я её представить на войне, а в предателях еще как могу. — Лен, нельзя копаться у людей в душе. Она, знаешь, выбор свой сделает. Все вон в округе какими-то мыслями себе голову забили, даже я то думаю, то нет. Больше боюсь, чем думаю. Я боюсь, Лен. Все уже себе роли выбирают, а она возьми и не начнись. Будем так и дальше в солдатиков играться? Разобраться надо, но, может, потом, а? Посмеемся над ней да и будет, Лен. — Ты, Поля, это брось. Боишься — значит податливая для всех. С людьми, которые боятся можно сделать все, что угодно. Страх это чувство слабых, а слабые на войне умирают. Морально — душою, когда завербованы, физически — в мучениях. Не купят тебя гады, нельзя тебе продаваться, ты со мной, с нами Сталин. Да и у них, у заграничных этих, у них все ненастоящее. Все они хорохорятся, а я им не верю. И война у них ненастоящая! — Боюсь как и любой человек живой. Вот как припечет и что же? Под пулями хорошо о жизни думается. Произойдет вот война, надо будет себе вынести эти… понятия ключевые. Что у немцев совесть, что у нас. Тогда и переосмыслим. Будет, Лена, воевать. Мы с тобой никуда не денемся. Пути когда наши разойдутся, ну и толку что? Встретимся и пути наши соединим! — сказала я, наблюдая как Лена завершила собирать сумку, любовно её погладила, а сама досадливо опустила глаза в пол, рисовала зрачками какую-то таинственную сцену, которая нашла отражение в её сердечных переживаниях. Я в последний раз обвела глазами широкий купол библиотеки, безбожно заваленной научной литературой. Выходить наружу было страшно. Как будто только на улицу высунешься сразу по закоулкам дядьки какие-то, серые тени, черный кот дорогу перебежит. — Андрей еще этот. Люблю я в его компании быть, уж больно он радостный и веселый, но как вложил тогда идею то эту в голову, так ничего уже не могу с этим поделать. Рассказывает такие истории, что думаешь об этой войне так странно, привлекательно даже. Стреляются там за что-то и за что-то тут же умирают. Это за что же? А вдруг только мы и знаем об этой войне? Вдруг никто больше не знает какая она на самом деле поэтому все и молчат. — Поди Голубев храбрится! Да были у нас войны, как это мы не знаем. Сейчас вот тоже. Я вот после его рассказов думаю что война просто так не приходит. Завтра сходим к причалу, Полька, вызовем Андрея, пусть нам поможет. — Позовем, если не занят будет. Запретим только ему басни эти рассказывать, а то вдруг Маринка их под себя переделает. Пиши-пропало тогда. — Да пропади все пропадом! Чего людям спокойно не живется? — пухлые ладони Кареевой устремились прямо на мою книгу и в упругом шлепке издали выразительный стук. Я попятилась, не замечая как та пристально смотрит мне в глаза, взывает к ответу. — Людям всегда чего-то да не хватает. Люди это народ такой, не умеют спокойно жить. Лен, я за нас тоже переживаю. Маринка заполошная. Вылезет из шкафа какой-нибудь иностранец, начнет нас всех травить. — я слезливо залепетала, копаясь невпопад в тетрадях. — Да если и вылезет, то точно не из-за шкафа. Польша гремит, слыхала? И кого это всех? Нас, что-ли? Брось. Так вот: вместо театра пойдем к Марине наведаемся. Хорошо что она живет неподалеку нас, прямо через три двери. Будем брать ночью, чтобы неповадно было, потому что если слова её и в план какой-нибудь перерастут, то некуда деваться. — Не её слова вовсе, а Андрея рассказки. Про войну. И слово то какое придумали! Мне кажется, — сказала я с замиранием, — брать Андрея это плохая идея. Неспокойно мне что-то, долго переживаю уже. Никогда, знаешь, так не переживала. — От экзаменов, родная. Еще та война, эта анатомия злосчастная. Иногда в жизни приходится делать то что нам особенно не нравится, но от того оно и лучше.       Она, казалось, решает, в первую очередь, путь для себя, а после координирует всех. Но в какие-то минуты её резкое, строгое лицо казалось беспомощным. Румянец сбежал с пухлых щек Кареевой. Маринка — предательница, которой стоит дать вовремя отпор и я, не умеющая самостоятельно жить с мыслью о войне. На кого переложить эти мысли? Много для чего Лене предстоит быть опорой, но она, готовившаяся к этому кажется всю жизнь, выражала эту твердую готовность оказаться в такой ситуации, где она будет первее всех. Даже первее врагов. Может они и будут такими как мы рисовали их с Андреем, а может они другие, обязательно холодные и непонятно о чем говорящие. Героизм полыхал угольком в смелом сердце Ленки, еще минуту и она топнет ногой так, что ликующие эти немцы погрузятся в душный пепел своих нечеловеческих планов. Ах, почему же такие умирали в войну самыми первыми? Наверное, потому что первые загорелись? Первыми и погасли. Первыми звездами будут на ночном небе загораться. А небо от войны такое звездное — звездное после войны будет. Почему Андрей мне об звездах и небе не пишет, а только об этой войне? — Скажи, Полька, идет мне военная форма? Зеленая такая? Зеленый я люблю. Ай, да еще и под косички! А больше всего люблю нашу страну. Вот им всем на рубль семь! Помазанники серпа и молота вдвоем вышли домой в сливовую, сухую темноту летнего вечера.