Danke

1953 год, Ленинград

      — А что потом было? Мама, мама, расскажи еще! Я отвожу уставший взгляд, поправляю очки на носу, а сквозь толстые стекла вижу озорное лицо Аркаши, который совсем не согласен с тем правилом, которое говорит, что детям девяти лет нужно ложиться спать ровно в девять часов вечера и не часом позже, даже если мама может рассказать еще много увлекательных историй про свою жизнь. — Расскажи да расскажи. Я тебе уже двенадцать ночей истории рассказываю! Что же ты еще хочешь? Мы с тобой договаривались только о том, что я расскажу только как с папой познакомилась, а после этого ты мне обещал лечь спать! Твой папа всегда говорит что мужчина должен обязательно выполнить, то что пообещал, иначе никогда не быть ему мужчиной! — Но я еще не мужчина, а мальчик, поэтому расскажи еще! Что стало с тетей Леной расскажи! Аркаша прыгал по перине, то накрываясь одеялом с головой, то выныривая из-под него с безумной улыбкой. Ленку Карееву он любил всем сердцем, потому что это настоящая бестия, которая любит доказывать самой себе что в тридцать один год она вопреки всему всегда готова очутиться в роли дворового хулигана, что станет главарем мальчишеской банды. Задорная Ленка, которая ничуть не угасла с далекого сорок первого, вызывала у Аркаши восторг и радость: это и медали, боевые рассказы и похлопывания по плечу, примерка сапогов и даже рыбалка со стрельбой из настоящего снайперского оружия. Универсальная Ленка-пострелка и её универсальная наука о молодости, которая помещается в одно утверждение: «Вот знаете, молодость заканчивается когда ты уже помер, а когда ты не помер, все хорошо, ты молодой, даже если тебе далеко за семьдесят». Так она всегда говорила когда гремела ложкой об алюминиевую кружку чтобы согреться чаем из вишневых веток. — Совсем скоро Лена Кареева приедет из Артека. У нее так много дел там, ведь она все-таки заместитель директора по организационным вопросам, как никак! Вот как только приедет, тогда все и расскажет тебе: и про Орден Красной звезды, и про то, как до Берлина все-таки добралась, видела как над Рейхстагом Михаил Егоров и Мелитон Кантария водрузили развевающийся красный советский флаг. — И привезет с собой Гришу чтобы мы поиграли с ребятами со двора в разведчиков?! — вкрадчиво спросил Аркаша, не скрывая своего большого желания увидеть любимого друга. — А как же, её Григорий Федорович в лагере частый гость, на всех сменах, почти живет там, учится и знакомится с другими детьми. Пока его отец работает инженером на авиационном заводе, Лена таскает Гришу везде, где только можно, поэтому скоро и до нас доберется. А сейчас пора спать. Аркаша глубоко вдохнул, укутался в одеяло до самого носа и посмотрел на Машуню, которая сладко уснула на моих руках от поглаживания по светленькой кучерявой головке. В отличие от тонкого, длинного старшего егозы-брата, Маша Осипенко была крошечной, с большой копной бело-желтых кудрей, розовыми щеками и острым носиком. Долгожданная девочка, которая появилась в нашей семье с большим трудом, была больна аутизмом. Она мало разговаривала, почти не улыбалась, была пугливая и замкнутая. Её нежные, тоненькие реснички подрагивали от каждого моего прикосновения, она была такая хрупкая и чувствительная, что хотелось ей любоваться часами. Сейчас пятилетняя девочка с картинки казалась в этом колючем шерстяном покрывале беззащитным комочком, который хочется оберегать. Свою кукольную Машуню особенно любил Саша. Машенька была любима Александром за свою трогательную, воздушную красоту и уязвимость. Но Аркаша не находил в этом сопящем комке никакого хорошего примера в том, как надо слушаться родителей и соблюдать режим дня, скривился, сделал скучную мину. У него на каждое правило свой ответ, потому что быть правильным в детстве — занятие неблагодарное, особенно для заводного мальчишки который не мальчишка вовсе, если не рвет и не мечет чтобы выйти из рамок. — А что случилось с той Евой, которую спас папа? Прикрыв глаза, ощутила как по коже поднимается волна прохладных мурашек, а внутри начинает жечь какая-то резь. Беспокойные воспоминания были еще саднили, ныли, запрещая прикасаться к себе. Продутые ветром, измученные голодом, закаленные смелостью и разбитые страхом, они не выбирали куда поселиться и когда уйти. Они жили с нами, приходили с дождем, пасмурной погодой, грязью улиц и человеческой грязью. Они срослись с нашими душами, неизлечимыми от прошлой темноты. Много людей сломались, ушли на дно, а кто-то шел, со своими шрамами, без смущения что что-то страшное навсегда поселилось в них. — Ева с нами была какое-то время. Опасно было ее возле себя держать, немцы за ней охотились, но я в никакую не соглашалась просто так оставить ее одну. Потом неприятностей мы, конечно, напаслись. В сорок втором году брат Игнаца, Карл Нойманн, выкрал Еву у нас. Мы уже думали всех перестреляет, но в живых оставил. Такая странная благодарность за то, что помогли ей. А потом все равно пришлось нам бежать, недолго спокойствие справляли, партизанские отряды друг от друга отрезали. — И Маринка помогала ему выкрасть Еву? — Хочешь по секрету тебе расскажу? — я подвинулась к Аркаше ближе, ловя его меткий блестящий взгляд, готовый ко всему, — была у меня знакомая, когда в Севастополь мы приехали с Леной и Маринкой жить, она жила у нас по соседству. Олей Красильниковой её звали, она любила фотографии всякие делать, а на фронт пошла сразу корреспонденткой. В сорок четвертом, когда Севастополь освободили, она у папы брала интервью, это Сашенька хорошо помнит. Ранили её, все как полагается, а через два года после войны я узнала что она оказывается ездила в Берлин, по своим делам каким-то, а может быть в засекреченные издания материал собирала про немецких бывших вояк. Так вот попала она как-то в дом Кляйнеров. Богатая усадьба, у них там и огород, машина, сад свой, где они виноград выращивают. И у всего этого оказывается была хозяйка, у которой пятеро детей, самому старшему из которых уже одиннадцать, а самому младшему всего лишь месяц. Марина так изменилась и это было заметно не только потому что она сделала новые документы и стала настоящей фрау с безупречным немецким. Все перемены начинаются в нашем сердце, а заканчиваются в голове. Оля говорила что это было раз и навсегда, несомненно и даже очень сильно, несмотря на предательство. Быть может, эта сила её изменила, эта сила сделала её счастливой. Ах, как противоречива жизнь: плохое может повернуться так, что в конце концов окажется самым лучшим в твоей судьбе. Аркаша замер с открытым ртом от удивления, ловил с широко раскрытыми глазами каждое слово. Машуня поерзала у меня на руках, всхлипнула, словно протестуя вновь образовавшемуся шуму в комнате из-за оживившегося брата. Она покрутила головой, точно выпрашивая мой поцелуй в лоб чтобы успокоиться и снова задремать. Я коснулась ее нежной кожи губами, поглаживая ласково по голове. От удовольствия Машуня улыбнулась, а кудри блеснули от света ночника. Если бы нежность имела обличье, это была бы Машуня Осипенко, у которой торчала розовенькая пяточка из-под одеяла, а сама она под моей грудью издавала тоненькое сопение. Аркаша зевнул, поморгал устало глазами и лег на подушку. Кажется, сон брал вверх над этим азартным любителем маминых историй, жажда была утолена и теперь последнее что нужно было сделать это присоединиться к мирно спящей сестре. — Мама, а страх большой? — спросил он. — Большой. — Больше быка? — Больше. — И больше леса даже? — Даже больше леса. Аркаша задумался с важным видом. — Мама, а что сильнее — страх или смелость? Я нехотя улыбнулась, поправила очки. Так было похоже это на военные годы: взрослые вопросы волнуют детей. — Любовь сильнее. Мы с твоим папой через многое прошли. И острый аппендицит у Саши, когда я думала что он умрет и вот так все закончится, хуже чем пуля. Остаться вот так одной страшно было. А потом смерть весной руководителя подпольной партийной организации, Ревякина Василия и его жены, меня с папой чуть не словили, на волоске от смерти ходили. А потом, а потом… А потом, в сорок четвертом я узнала что тобой беременна. Ах, как твой папа изменился рядом со мной в этот трогательный период! Возился со мной Саша как с писаной торбой. Все кричал: «Товарищ старшина Артемьева, запас дело тоже стратегическое!» А я с ним хоть куда. Ленка как прибыла с Берлина на меня обидеться успела: «Ну ты бы звякнула что-ли! Такая новость!» Поэтому любовь это и есть смелость. Любить всегда надо, а не только когда приспичит. Ведь человек всегда должен следить за своим здоровьем, а не только когда заболеет. — шепотом ответила я, поправляя ладонью одеяло Аркаше. Он ждал с теплым взглядом поглаживаний по голове и традиционного поцелуя в лоб перед тем как заснуть, даже потянулся ко мне ближе.       Уложив Машуню в кроватку, я замерла у выхода из темной детской комнаты. Все также. Также люди любят друг друга, так же рождаются дети. Все что было испокон веков осталось таким же незыблемым. Но когда смотришь на черные тени игрушек, кажется будто они подернуты черной сажей от дыма. От того самого дыма, которым все еще пахнет душа, которым пропитаны все кости, и когда вспоминаешь как клубился тогда, поднимая детские души в небо, чувствуешь как подрагивает язык от едва забытого заикания. Пусть война останется для них в рассказах и ни на шаг ближе, потому что мы — купол от самых страшных событий, которые нам довелось пережить чтобы родились эти удивительные создания. Я была спасена этими двумя малышами, такими разными, как наши с Александром судьбы, но такими похожими, как наша любовь. Теперь наша задача рассказать что такой развитый человек создан не для того чтобы разрушать что не принадлежит ему. Рассказать что руки не для того чтобы душить, резать и убивать, а для того чтобы сплотить, прижать и дать ощущение тепла ближнего, сердца не для того, чтобы дырявить их пулями и вырывать, а чтобы не отказываться от того что ты человек, способный любить.       Я была спасена тем, кто пришел поздно, снял пальто и сел за свои бумаги после ужина. Я была спасена как человек и как женщина. У меня все-таки появились дети после той самой страшной травмы. Я стояла, оперевшись об стенку, сжав ладони, в потемках смотрела как он на рабочем столе шуршит, как уютно мечется свет от лампы вместе с его большой фигурой. Какое это было священное чувство благодарности за все, такое легкое, свободное, когда тебе все что нужно уже рядом. Счастье было медленным, тающим, как мед, можно было нащупать его, прижаться, ощутить какое оно теплое. Со всем этим я наконец отвыкла собирать себя по кусочкам. Смотрела, чуть щурясь, не ждала что Саша удосужится наградить меня беседой о своем рабочем дне, ведь первые полчаса он обычно молчалив. Это был тот же Александр, которого я увидела в первый раз: с тонким, длинным носом, острыми чертами лица, маленькими, колкими глазками, тонкими губами на пол лица. Это был тот же Александр, которого я полюбила: справедливый, выносливый, борющийся несмотря ни на что, немного холодный, но обладающий талантом прощать всех. Эта любовь была вечной потому что мы давно поменялись внешне, но любили друг друга так же преданно. Когда не любишь страшно замечать как изменился человек, а когда любишь, то знаешь что он изменился так вместе с тобой, сквозь года, а изменения лишь показатель как много вы прошли вместе. Поэтому я стояла, наблюдала за ним. Осипенко был почти седой, худощавый, с черноватыми ниточками морщин, носил очки с толстой оправой и от него всегда пахло бергамотом и больницей. Офицерский китель в большом шкафу подернулся пылью: в сорок шестом мы уехали в Ленинград, Александр и капитанское звание разошлись разными дорогами. После того как в Ленинграде отстроили учреждения здравоохранения, Осипенко ушел работать в детскую больницу педиатром. Мы работали вместе, он врачом, а я фельдшером. Мама всегда хотела чтобы медицина и я шли рука об руку, наблюдала за мной с небес и была счастлива, утром улыбалась солнцем нам в комнату или роняла с полки ни с того ни с сего свою черно-белую фотографию. Этого всегда боялась Машуня, а Аркаша то и дело пугал её всякими потусторонними фантазиями, которые подкармливал когда играл с мальчишками во дворе. — Спят зайцы? — тихо спросил Александр, не отрываясь от листов и чернил. В голове промелькнула роковая первая встреча: спина, скрип двери, проклятущие бумажки. Дежавю, от которого немного закружилась голова. Я сняла очки, потерла устало переносицу. — Аркаша никак не уймется с историями. Двенадцатую ночь просит рассказать, а Машуня не любит эти истории, боится же, сразу засыпает. Вздохнув и переложив с места на место несколько бумаг, Александр ответил: — Сразу видно в кого пошли. Аркаша ну вылитая ты, мышка, а вот Машуня моя копия, осторожная и… обаятельная! Я только хмыкнула в ответ, переминаясь с ноги на ногу возле стенки. Мешать Саше я не привыкла, наблюдала только, наклоняя голову и рисуя на его фигуре глазами узоры. Александр сделал еще одну запись в листе, желтом как лимон от света лампы, и замер. Загадочное мгновение нашего громкого молчания. Мы молчали потому что нам было о чем сказать, но мы знали что сейчас скажет каждый из нас. Никто не мог сделать первый шаг. Уступить — это благородно, конечно, но сейчас это снова делает из нас детей, влюбленных и пугливых. Нет бомбежек, а мы все боимся. Нет вечно скулящих над головой самолетов, а мы боимся что мир готовит нам подвох, нащупываем его своей любовью и тем, что она уже создала. Люди всегда боятся сколько бы времени не прошло, сколько бы не было позади войн. Мы чувствуем что так и не научились жить без войны, она нас вела как тогда: нужно идти сюда, а потом вдруг взрыв и ты уже бежишь в совершенно другую сторону и от тебя ничего не зависит. Мы привыкли к жизни в стихии, чтобы все захватывало, крутило, не оставляло секунды на размышление, а когда столкнулись с тем, что это время все-таки появилось совершенно терялись. Люди такие слабые, поэтому сейчас мне так хочется прилечь на кровать чтобы не ощущать тяжесть в ногах. Саша поворачивается ко мне, смотрит, прищурившись, с игривой теплотой, как будто припоминает мне все огрехи, но делает это шуточным. Он хотел задать вопрос почему я жду приглашения оторвать его от работы, поэтому водил оранжеватыми от света глазами, а потом постучал ладонью по коленке, наконец поняв что нерешительность пора прервать. — Заработался совсем. Бывает это у меня. — он прижал меня к своей груди рукой, запутал в складках белой рубашки. Счастье, кажется, такое же чистое и свежее как его рубашка, такое же крепкое как его мерно поднимающаяся на вдохе грудь и большое как он сам. — Съездим в Севастополь? — Ты меня давно просишь туда поехать… Чего тебя туда тянет? Видеть не охота это все, только жить нормально начнешь, так сразу все наперекосяк. Жизнь ведь это сплошные преграды, а тебе спокойно и не живется. Я сидела у Александра на коленях, чувствуя как его большие руки мельтешат в волосах, иногда не очень ласково когда Саша задумывается над чем-то и опускает глаза. Севастополь, как дикий заросший лес, вызывал тревогу, вязкую скуку. Лоб Александра рассекают морщины, он с недовольством вздыхает, его взгляд становится усталым, тяжелым. Он не любил Севастополь и, быть может, жалел об этом. Он не любил это в себе потому что знал что этот город достоин любви. Но Саша не мог. Не мог потому что видел его в предсмертном белом саване из тумана снарядов, видел как его опорожняли немцы, видел все оплеухи и затрещины ему как мальчишке, видел как он истекал кровью, как становился чужим для всех и ни разу родным. А город краснел закатами, пристыженный, а потом сделал все лучше всех, будто понял свою ошибку, встал с колен, разгоняя своей бешенной удалью бесов. Саша благодарен за все, за опыт, за меня в конце концов, но как-то отчужденно, со стороны, как наблюдатель. Когда я вспоминаю о Севастополе он сразу отворачивается, облизывает губы в старой привычке, и морщит лоб, стараясь поскорее поставить точку в этом вопросе. — Нормально жить? Никогда не слышала от тебя раньше этого слова. — Когда есть чем разделить прошлое и настоящее, без вот этой вот твоей пагубной оглядки. Хандришь, хандришь, и сдохнуть охота, а зачем это если ты и мог тогда, а не сдох? Александр разгорячился всего на секунду, в нем проснулся тот самый загадочный руководитель, капитан третьего ранга, с черными жгучими глазами, щадящий только по случаю. На его руке, которая лежала на моем колене, сразу заиграли толстые вены, а пальцы задрожали. Я накрыла его ладонь с уверенностью что это поможет ему в скором времени отойти от гнева, посмотрела в затянутые какой-то мутной пленкой глаза. Внутренние волнения этого чувственного мужчины были особенно яркими, потому что таких как он обычно награждают сдержанностью, мрачностью и пресловутой избирательностью в том, что и как принимать близко к сердцу. Но это был Саша: часто шел на поводу у собственного сердца, потому что доверял ему больше всего, поэтому мог заплакать, горячился по пустякам и иногда погружался в раздумья о своей жизни, что часто приводило его к угнетению или к этим трясущимся рукам. — За могилками никто не ухаживает. Андрюшу помянуть надо. Память — это благодарность, это свет в прошлом, которое нас учит, а ты вот так, Саш. — Из крайности в крайность скажешь? — усмехнулся он, смягчившись. — Я же тебя знаю, боишься потеряться в этих воспоминаний, оказаться где-то далеко, не с нами и узнать что ты не похож на себя нынешнего. Но я с тобой. С тобой, Саш. Александр прижал к себе двумя руками, поцеловал крепко в висок прохладными губами. Если он соглашался со мной, а я оказывалась где-то рядом, то Осипенко делал это только так. Рядом с ним хрупкость и слабость была достоинством.       В окне подмигивали звездочки, а небо казалось совсем не черным, а каким-то темно-синим. Таким же как в сорок втором. Саша прижимал меня к себе, а его тепло вливалось в меня все больше и больше. Как тогда в сорок втором. Он любил меня и эта поучительная любовь, пример продолжения жизни и всего самого светлого, не изменилась. Как в сорок втором.