Verbatim

День изначально был каким-то... необычно тихим. С утра стоял легкий туман, оседающий на траве, птицы щебетали тише обычного. День в принципе начался с привычной сигареты и пары глотков виски, стащенного ещё вчера из-под закромов ящика под кроватью. Народ медленно проходил внутрь: церковь — обитель пожилых и осевших после крайне насыщенной жизни семейных людей, чтящих традиции. Обычно приходили послушать службу старушки и женщины преклонного возраста, прихватывая мужей для пущего эффекта — проповедника такое положение устраивало, если есть кому послушать, значит, его день местонахождения в церкви прожит не зря. Впрочем, иногда приходили разбойные ребята из низов, ища надежду на лучшую жизнь хотя бы здесь — Юра был рад каждому. Он надевал колоратку, заправлял чёрную рубашку в брюки и миролюбиво улыбался посетителям, стоя у дверей. Паства выглядела приветливо: его любили в Стенборне. Любимый «пастор» прихожан, выслушивающий каждого и дающий совет, очаровательный усатый мужчина, которому женщины за пятьдесят любезно строили глазки, а Музыченко упрямо делал вид, что этого не замечал. Ну, или просто не хотел замечать определенных личностей. Приходили и с детьми: по мнению прихожан, Юра неплохо справлялся с литургической службой, хотя его мнение разнилось с паствой. Крестить кого-либо было... непривычно. Мужчина не отказывал, но настаивал на выборе другой церкви, находящейся в соседнем городе. Одни и те же лица день за днём, неделя за неделей — новоуверовавших Юра не замечал, рассматривая народ, усевшийся на скамейки. Правда, его внимание привлёкла одна семья: женщина и мужчина строгих нравов, однако жена была гораздо мягче и снисходительнее верующего мужа. В этот раз с ними сидел юноша, рассматривающий носы ботинок, уперто не поднимающий взгляд на пастора. Любопытно, его здесь Юра ещё не видел. Мальчишка поднял глаза только тогда, когда услышал голос проповедника, расползающийся по церкви эхом. После проповеди к Юре подходили прихожане в основном за советом: так легче координировать, что происходило в городе, и быть в курсе событий. Иногда к нему приходили на исповедь — тогда отец Юрий полноправно «наставлял» заблудшие души, возвращаясь потом к себе и запивая все пережеванные мысли, проглатывая их с алкоголем. Так просто легче: так привычнее справляться с проблемами: своими и чужими. Иногда Прусикин скрашивал его компанию, но не так часто, как могло показаться на первый взгляд: Илья много работал в баре, а в последнее время уходил в себя бесповоротно. Музыченко отмечал и ранее, что стоило найти свободную минуту и непременно поговорить с другом вновь, скинуть груз обязанностей и сыграть в карты, чтобы мозг бармена заработал в нужном «логичном» направлении. Как только народ начал разбредаться, прощаясь со священником, к Юре подошла та семейная пара с юношей — тот рассматривал его, едва ли не облизывая взглядом. — Отец Юрий, — воскликнула женщина, легко приобнимая мальчишку. — Здравствуйте, — любезно улыбнулся пастор. — Как поживаете? Не видел вас с позапрошлой проповеди. Такие верующие люди, как Личадеевы, не могли просто так её пропустить — Музыченко в этом был твёрдо уверен. Юра стоял на ступени, смотря на людей сверху-вниз, слегка нагнувшись. — Да, мы... уезжали, — смято улыбнулся Личадеев, очевидно, соврав; слишком уж немногозначна была реакция женщины. — Я смотрю, вы привели сына, — решил сменить тему Юра. — Да, позвольте представить, — мать подтолкнула юношу немного вперёд, — это наш Пашенька. «Пашенька», облизывая нижнюю губу, смотрел на мужчину размыто, будто бы пытаясь сфокусироваться на фигуре проповедника сверху. Юноше на вид лет семнадцать-восемнадцать, если не младше: относительно длинные волосы убраны назад, левое ухо было проколото, но серьга снята, зелёные глаза пытались уловить в Юре нечто... странное. Музыченко почувствовал, как самолюбие разрывалось от такого нескрываемого желания — это не женщины за пятьдесят, это, судя по всему, крайне любвеобильный мальчишка. Хотя секунду спустя Юра понял, что было не так. Пашенька ломался от сушняка, заявившись в обитель Бога объебанным. — Добро пожаловать, юноша, — прищурился мужчина, но виду не подал, — обитель Бога всегда рада видеть новые лица причастившихся. — Он не так давно решил встать на путь истинный, — сухо ответила Личадеев старший, — и мы очень надеемся, что он найдёт свой путь. — Не сомневаюсь, — улыбнулись ему мягко в ответ, провожая взглядом растрепанные пряди Пашеньки. Это насколько нужно было обнаглеть, чтобы прийти в божий храм укуренным?

***

— Знаешь, Юр, я, блядь, не понимаю, как ты при всей своей должности умудряешься обыгрывать меня в покер, — проворчал Илья, разочарованно кидая карты на скамью. — С тебя двадцатка, картёжник, — фыркнул Юра, пропуская мимо ушей очевидную провокацию со стороны друга. Не нужно было предлагать играть на деньги, если не хочешь быть обыгранным, не так уж и сложно. — И попрошу не выражаться. Время текло к полуночи, свет от луны скользил сквозь витражи, проникая внутрь церкви лучами на пол. Они расположились на дальней скамье, находящейся к входу ближе всех, поставив бутылку у самых ножек — не дай бог нечаянно разлить в эмоциональных порывах проигрыша. Прусикин мог вытворить и не такое. — Двойные стандарты получаются какие-то: мальчишке заваливаться на проповедь обкуренным нельзя, а тебе пить и мухлевать, обворовывая друга так за раз, можно, — отметил бармен. — Мешай карты давай. Мальчишка, в отличие от проповедника, не заботился о церкви, а такие погрешности как алкоголь и мухлёж в азартной игре ему простят. А даже если и не простят, то как-то после всего плевать. — Как на смене? — спросил Юра. — Пойдёт, народа не много, будние дни же, — ответили ему. — На выходных будет хуже. — Катя не дала тебе отпуск? Трофимова не была ужасной женщиной, тем более, о потере Прусикина знал весь город, в частности после приезда этих детективов. Или кем они там являлись? Впрочем, Илья сейчас выглядел получше, нежели месяц назад. Все ещё понурый, но хотя бы лицо не опухшее. — Я неделю попросил и вышел. Не хочется дома сидеть, — сухо ответил Илья. Прусикин очень отдалился от него за эти четыре с половиной недели, но Музыченко понимал, что горе легче порой пережить одному — особенно, такому человеку, как Илья. Данила был весёлым мальчишкой, подтрунивавший над опекуном. Юра не располагал к нему симпатиями, но отмечал, что рыжий выглядел весьма красиво, если не привлекательно. Даня вляпывался в неприятности, но к Юре за советом не приходил — более того, всячески отрицал существование Бога, считая себя упёртым атеистом. Однако это не мешало обыгрывать священника в карты, пока опекун не видел. — Фол, — промычал бармен, глядя на проповедника недовольно. Видать, карты не очень. Больше они тему Данилы не поднимали — Прусикин и без разговоров знал, что всегда мог положиться на Юру.

***

На следующую проповедь Пашенька пришёл уже в трезвом уме, правда, разглядывать мужчину не перестал — напротив, ему казалось, что юноша активнее кокетничал взглядом, а пару раз даже вполне однозначно намекал на минет, глядя на священника снизу-вверх из-под ресниц, вызывая у того хоть какую-то реакцию. Отец Юрий лишь поднимал брови, смотря с прищуром на очевидные предложения мальчишки, благо, никто не замечал ввиду малого количества прихожан — он умудрялся даже избегать внимания родителей. До сих пор Музыченко от него и слова не слышал — исключительно блядские взгляды и блестящие губы. Самое что странное, это то, как юноша попрежнему продолжал искать в нем что-то особое — что-то, что не передать сразу. Какое-то знакомое ощущение, однако священник не мог его описать, оно будто ускользало с каждым появлением Пашеньки в церкви. — У Пашеньки зависимость от наркотиков, — плакалась Личадеева в исповедальне. Оно и заметно. — Не беспокойтесь, — мягкий тембр обычно успокаивал женщин, — ваш сын уже на верном пути. Господь всем даёт второй шанс. Правда, сам Юра в этом был не особо уверен, но женщине об этом знать не стоило. На проповедь спустя Пашенька надел вполне скромную рубашечку и зачесал волосы, как хороший мальчик, и не отходил от матери. Такой себе «приличный» сын, судя по блестящим глазам. Решил играть — играй по правилам. Здесь мухлевать позволялось только Отцу Юрию.

***

Неделя выдалась тяжелее обычного: все эти расследования детективов вызвали волнения, Юра чувствовал, что ответственность успокоить жителей Стенборна лежала на его плечах в особенности. Он не жаловался, в целом, его работа, если её можно таковой назвать, осталась прежней — прибавилась эмоциональная нагрузка, которую он закуривал на чёрном выходе из церкви по ночам перед уходом домой. Луна спряталась за облака, прохлада заползала под вылезшую из-под полов рубашку, оглаживала спину. Вдохнуть порцию никотина сродни опустошении головы от всех мыслей — вкупе с алкоголем голова опустошалась полностью. Вдох, затяжка: дым забредал в лёгкие, впитывался в одежду и волосы, в пальцы — выдох. — Здравствуйте. Юра обернулся, не ожидая посетителя в столь поздний час. Сигарета в руке дрогнула — прихожане не знали о пагубных привычках пастора. Пашенька стоял перед ним у выхода, вновь оказываясь на ступени ниже. — Добрый вечер, — прищурился Музыченко, затягиваясь. Мальчишку он не боялся. — Не знал, что Вы курите, — отметил тот, ухмыляясь. Наглец. — Не знал, потому что не твоего ума дело. Юноша хитро смотрел, переминаясь с пятки на носок. — Ты что, следишь за мной? — перевёл с дороги на мальчишку взгляд мужчина, но тут же отвёл. — Двери закрыты, уже поздно. — А разве церковь не должна принимать прихожан в любое время? — Господь нуждается во сне, — фырнул Музыченко, пожав плечами. Пашенька хихикнул, от чего внутри пастора возникло вновь то странное знакомое чувство, которое он словно заглушил внутри давным давно. — Разве твои родители не будут тебя искать в столь поздний час? Юноша пожал плечами, почёсывая загривок. А шея у мальчишки очень выразительная, бледная, с острым кадыком — на ней блестела в свете луны цепочка. Наверняка, крест. — Почему Вы не смотрите мне в глаза? — резко спросил мальчишка, подходя ближе. Из ворота рубашки выглядывали выразительные ключицы; Юра отвёл взгляд. — Потому что ты не обмолвился со мной словом даже после проповедей, — низко ответил Музыченко, прочистив горло. Этого ему ещё не хватало. — Я говорю сейчас, — возразили ему, — но Вы все ещё не смотрите. Пашенька был одет не особо вызывающе: рубашка в клетку, темные джинсы — Юра видел на нем как-то яркие жёлтые штаны — волосы разве что растрепанны ветром. — Ты пришёл в храм Божий обкуренным. На такой аргумент юноша сглотнул, виновато отводя глаза — Юра тут же взглянул на него, оценивая состояние. Судя по всему, подросток был слегка пьян или накурен, в темноте не понять. Его ладонь с загривка скользнула ниже, поддевая пальцем цепь — крестик выскользнул из ворота рубашки, отсвечивая бликами. Юра сглотнул. — Чего ты вообще добивался всем этим? — спросил он, отворачиваясь. — Внимания, — на него посмотрели, поджав губы. Крест все ещё блестел в отсвете луны. — И зачем же? — Музыченко потушил сигарету, выбросив его в банку около дверного косяка, что по совместительству являлась пепельницей. Пашенька подошёл ближе, однако вся эта ситуация очевидно шла не в том направлении — нотации, с такими родителями, ему читали часто. — А Вы не понимаете? Проповедник спустился на ступень ниже, оказываясь ближе к подростку. — Пашенька, — низко произнёс священник, положив ему ладонь на плечо, — я здесь всего лишь пастор. Я помогаю людям ощутить единение с Богом, помогаю почувствовать, что кто-то их принимает и понимает. Что кто-то рядом. И отсутствие колоратки на мне сейчас ни коем образом не отменяет мое предназначение. А для твоих предложений, — юноша насупился на этом моменте, — есть девушки более доступного характера. Я здесь ради другого... Крупная ладонь Юры скользнула к сверкающей в свете цепи, заставляя крест тихо скатиться вниз, к мокрой бледной шее. — ...понимаешь? Все юношеское недовольство кончилось ровно в тот момент, когда цепь на шее слегка натянулась. Мальчишка переводил глаза с пальца, натягивающего цепочку, на пастора, оказавшегося совсем близко внезапно для них обоих. Юноша слишком растерялся, его дыхание резко сбилось. — Ах, вот оно что, — задумчиво промычал Юра, пока довольный оскал расплывался сам собой. — А ты, Пашенька, особенный мальчик, я смотрю. Лицо мальчишки вспыхнуло. Переключатель дернулся — до Юры наконец дошло, что за странное терзающее чувство его распирало все это время. — Знаешь, я же гораздо старше тебя, — начал Юра, накручивая медленно-медленно цепь на палец, отмечая, как сбивчиво дышали в ответ, — но это не помешало мне хорошенько наказать непослушного, развязного мальчика. Я бы выпорол тебя за каждый твой намёк на минет, по десять шлепков за каждый. Лицо юноши краснело с каждой секундой, губы позорно дрожали. — Но более того, я бы заставил тебя умолять, а также извиниться за все, что ты успел натворить в Божьем храме, — Юра облизнул хищно губы. — Ты бы плакал от наслаждения, когда я сжимал бы ладонь на твоём горле, и умолял бы надрывно, смотря на меня своими блестящими от слез глазами, Пашенька. Тот замер, судорожно вдыхая воздух, чуть откланяясь назад. Чертов мазохист. — Однако, ты всего лишь подросток со спермотоксикозом, — Музыченко отпустил цепочку, отстраняясь. — А Вы... — ...определённо точно не стал бы этого делать, — пальцы нащупали пачку сигарет. Пашенька смотрел вниз, стыдливо краснея. Да его же ведёт от одних лишь описаний! — Ты можешь проговориться, я потеряю авторитет и все, что у меня есть. — Нет, я не проговорюсь! Обещаю! — выпалил юноша. Очаровательно. — И чем же ты это подкрепишь? М-м? Подросток молчал — сопел, кусая губы. — Я держу обещания, — буркнул он, — к тому же я бы не стал умолять. Все это безумно веселило, вызывая ухмылку. Спрятав самодовольство от такой реакции за затяжкой дымом, Юра уверенно произнёс: — Ты бы умолял, Пашенька. — Нет, не умолял! — краснеюще воскликнул тот. — Спорим? На деньги! Брови пастора поползли вверх. Он пытался его развести, зная, что проиграет, или пытался придумать маломальскую причину для близости? — Ты же понимаешь, что проиграешь. — Нет, не проиграю! — его глаза блестели от желания доказать свою правоту. Господи, на что он соглашается? Растление малолетних? Но зато каких, стоило отметить: все смущение Пашеньки зажигало внутри вулкан эмоций, переполняющий самодовольство мужчины. До чего он дошёл, самоутверждается за счёт мазохистских желаний юноши... — Ладно, — низко прохрипел Юра, — но у меня будет несколько условий. Пашенька замолкнул, внимательно глядя на него. — Первое: ты должен быть чист. Никаких наркотиков или алкоголя, а также прочих стимуляторов, — в ответ кивок. — Второе, никаких рук — ты не прикоснешься ни к себе, ни ко мне. Юноша согласно кивнул во второй раз. — Тогда жду тебя в субботу у себя, — прищурился священник. — И без глупостей. Иначе тебе же будет хуже. Последнее прозвучало довольно угрожающе, однако подросток спокойно кивнул — наверняка даже до конца не понимая, о чем Юра говорил. — До субботы, Отец Юрий. — До субботы, Пашенька. Странным чувством, преследующем Музыченко, являлось желание подчинить этого маленького мазохистского гаденыша.