Твои разноцветные глаза - чудеса

Это был донельзя тёплый июльский вечер, солнце ещё не до конца скрылось за горизонт, и теперь лишь слабые лучи солнечного света осторожно касались земли. Закат сегодня был действительно великолепным, настолько, что некоторые люди засматривались на него, забывая о всех проблемах. На улице витал приятный, немного сладковатый аромат цветущей вишни — сакуры, казалось, почти повсюду были нежно-розовые лепестки этого душистого дерева, которое умудрялось радовать абсолютно каждого жителя Японии, независимо от возраста. По дороге бежит испуганный мальчуган лет пяти, он одет по последнему слову моды, его разноцветные волосы и белоснежная повязка на правом глазу притягивают взгляды прохожих, коих было не так уж и много, но каждый считал своим долгом сопроводить его взглядом. Грудь подрагивала от частых всхлипов, руки непроизвольно сжались в маленькие, но такие твёрдые кулачки. Сердце стучит в бешеном ритме, потоки ярости и гнева сменяются бесконечным чувством безысходности. И от этого чувства хочется рыдать. Рыдать так громко, чтобы все услышали. Жалкий. Он сейчас настолько беспомощный, что ему мерзко от самого себя. Жалкое зрелище — мокрый от подступающих слёз серый глаз, другой же закрыт плотной повязкой, взъерошенные волосы и трясущиеся из-за переживаний колени. Если бы отец увидел его таким, то Шото бы уже лежал на полу, кашляя кровью и сгибаясь напополам из-за невыносимой боли от пылкого удара героя. Слава богу, что Энджи снова задерживается на своей работе. И осознание этого немного греет душу мальчишки, который готов отдать всё за то, чтобы не видеться с ним. Казалось бы, многие журналисты и телевизионщики без умолку говорили, что Шото Тодороки, возможно, один из самых богатых и счастливых детей страны восходящего солнца. Ещё бы, ведь у него было почти все, о чем можно было только мечтать — большой дом, бесчисленное количество игрушек, дорогая одежда именитых брендов, личный водитель, доступ на все торжественные мероприятия для знаменитостей, отец — герой, надежда и гордость народа. Однако, никому даже в голову не приходило, какую страшную цену заплатил невинный мальчик, чтобы иметь всё это. Никто даже не догадывался, как по ночам, когда ни одна живая душа не видела, из его комнаты доносились тихие-тихие молитвы. Молитвы о том, чтобы он жил в обычной семье. « — Мамочка, мне так плохо. Прошу, помоги мне, я больше не могу.» Ему больно каждый день. Каждую чёртову секунду Шото страдает. Если не от синяков, ссадин и других последствий тяжёлых тренировок, то от моральной боли, медленно и неизбежно убивающей его изнутри. Он уже давно знал, что родители женились только ради его появления, но данный факт уже не приносил каких-то терзаний, как было раньше. Тодороки-младший просто принял это, как что-то должное, что-то, без чего уже просто нельзя было обойтись. Больше всего тревожило совсем другое, намного более страшное. Он боялся за собственную мать. Невыносимо было видеть, как отец, взрослый и большой мужчина, бил хрупкую женщину, которая никак не могла ему противостоять и лишь тихо плакала, кусая прокушенную губу. Она падала, вставала на колени, терпела бесконечные удары, сыпавшиеся на неё с разных сторон, лишь бы Энджи не трогал младшего сына, но все эти попытки заканчивались исключительно одним. Гематомами, кровью изо рта, один раз отец довёл её до потери сознания. Наверное, Рей действительно полагала, что темными ночами, когда она давала волю эмоциям и подолгу сидела в гостиной, плача навзрыд, её никто не мог слышать. Вернее, не должен был слышать. Однако, Шото часто стоял за стеной, и его маленькое сердечко в эти моменты сжималось, болело настолько сильно, что хотелось его выдернуть. Или, например, обратить в холодный лёд, чтобы никто и никогда больше не причинил ему подобных страданий. Мама была его единственным светом в жизни. У неё были невероятные понимающие светло-серые глаза, она была единственным и самым внимательным слушателем для Шото, который делился с ней своими переживаниями или радостями. Мама всегда улыбалась, несмотря на все проблемы, боль она предпочитала гордо нести в себе, никому не рассказывая о ней. Рей знала, как порадовать молчаливого сына, поэтому в дни, когда Энджи работал, готовила собу и смотрела с Тодороки-младшим фильмы о Всемогущем, которые вызывали восторг в доселе печальных глазах мальчика. Он бы так хотел быть похожим на неё. Он тоже бы хотел быть счастливым обладателем шелковистых белоснежных волос, которые бы красиво развевались при малейшем дуновении ветерка. Стереть эту красную часть его шевелюры, которая кровяным пятном расползлась по прядям левой стороны — одна из его недосягаемых мечт, которая так и останется лишь мечтой. Как бы было прекрасно, если бы вместо этого отвратительного бирюзового глаза, были бы серые материнские глаза, в которых отражалась бесконечная забота и любовь. Такая трепетная любовь, которую лишь женщина, лишенная всех радостей жизни, могла подарить своим дорогим детям. Но она куда-то ушла, пропала из его жизни, будто ее никогда и не было. Старатель усердно пытался не говорить на эту тему или же сухо утверждал, что Рей вернётся, как только будет готова встретиться с детьми. Однако, что-то невидимое и незнакомое тихо подсказывало, что мама уже не вернётся в это дом. Что Шото больше никогда не услышит ее звонкого смеха, не увидит эту прекрасную улыбку, не вдохнёт этот нежный аромат, обнимая её и больше не отведает домашней собы, приготовленной по особому рецепту. Шото на ватных ногах подходит к качелям на так удачно попавшейся детской площадке, садится на них и смотрит на землю отрешенным, совершенно ледяным взглядом, упорно пытаясь не заплакать. До этого момента он почти никогда не плакал. Ему сказали запереть все свои чувства на замок, в холодную тюрьму, запрятать их глубоко-глубоко, чтобы никто их не смог отыскать, и он послушался. Отец учил, что нет ничего лучше влияния и силы, что слабых нужно презирать, что женщины нужны лишь для удовлетворения собственных потребностей, что никогда нельзя слушать своё сердце. Шото молча слушал это и убеждался, как же сильно ненавидит этого ужасного человека, который разорвал в пух и прах все его мечты, который отобрал у него детство и последние радости жизни. Одной из этих радостей была Рей. « — Сильные презирают любовь, сын мой, любовь делает нас слабаками.» Наконец, мальчишка не выдерживает давления душевных терзаний, и его плечи содрогаются от тихих, беззвучных рыданий. Слёзы, горькие и соленые, мокрыми дорожками текут по щекам, щипают обожженную кожу вокруг пострадавшего глаза, но Шото плевать. Плевать на то, что подумают люди, плевать на эту неприятную боль, он к ней уже давно привык. Он слишком долго держал все в себе. Настолько долго, что, казалось, ещё капля — и он сойдёт с ума. Губы поджимаются, а руки дрожат. Тодороки вновь не смог защитить ее, хоть и обещал себе, клялся и зарекался. — Хей, с тобой все в порядке? — Мальчишка поднимает глаза и быстро-быстро вытирает локтем слёзы, ведь не привык он плакать при других. Тем более, при девчонках. — Ты плачешь? Тебя кто-то обидел? Перед ним стояла маленькая девочка, примерно его же возраста. Она была довольно худенькой, на её лице красовался милый румянец, а чёрные, как смоль, волосы были аккуратно отстрижены под каре. На ней было розовое платьице, старенькое и немного потертое, но малышка выглядела вполне опрятно. Она отличалась от детей, которых ему доводилось видеть на многочисленных мероприятиях, куда их с отцом постоянно приглашали. На лицах тех детей играла фальшивая улыбка, их взгляды выражали высокомерие и бесконечное презрение, она же была совершенно другой. Теплая, ласковая улыбка, похожая на летнее солнышко самой холодной зимой, добрые и понимающие глаза цвета синего озера, а еще волшебная аура, которая шлейфом несла за собой всеобъемлющее чувство совершенного спокойствия, которого так не хватало Шото. Она явилась так неожиданно, они с ней совершенно не были знакомы даже единой минуты, девчонка даже не знала его имени, но выглядело так, будто она знает о нем все — все его печали, боли, душевные терзания и переживания. Тодороки-младший утонул в ней безвозвратно, сам еще того не до конца понимая. Она напоминала ему мать. Да, внешность была совершенно другая, утонченные островатые формы лица Рей никак не походили на кругловатое личико этой малышки, но брюнетка была похожа на нее совсем не этим. Ее внутренний мир и бесконечное желание помочь всем так сильно напоминали сыну Старателя мать, что он едва сдерживал в себе желание кинуться к ней в объятия, забыв обо всем на свете. — Меня тоже обижают ребята, но я не обращаю на них внимания! — Пролепетала девчонка, кладя его ледяную ладошку в свою, смыкая их вместе. Обычно, когда люди касались его рук, то мгновенно одергивали себя, ибо правая была ледяной, а левая — горячей, словно пламя. Но этой малышке, кажется, было плевать. Плевать на то, как он выглядит, плевать на то, чьим сыном является. И мальчишка это очень ценил. Всех остальных людей интересовали лишь деньги и слава их семьи, но синеглазка словно была из другого мира. Мира, где все улыбаются и любят друг друга, мира, где для людей не имеет значения твой статус и твои родственники. Интересно, туда сможет попасть Шото хотя бы единожды? — Это никак не связанно с друзьями. — Прошептал Тодороки-младший, смотря прямо в глаза юной девчонке, которая, кажется, была немного удивлена. Наверное, в ее детском понимании, ничего больше не могло заставлять плакать. — Я — слабак, я не смог защитить маму. Она прислонила руку ко рту, задумчиво прокручивая полученную информацию у себя в голове. — Ты не слабак, не смей говорить такое. — Синеглазка нарочито важно подняла вверх указательный палец, словно готовясь зачитать важную лекцию гетерохрому, как это делала старшая сестра Фуюми. — Тебе просто нужно немного потренироваться, чтобы стать сильнее. Я уверена, ты сможешь защитить каждого, кто тебе дорог. — Лучезарно улыбнулась девчушка, и эту улыбку маленький Тодороки хотел бы запечатлеть, сфотографировать и поставить в рамочку, чтобы любоваться всю оставшуюся жизнь. Но из-за отсутствия телефона было невозможно это сделать, поэтому Шото оставалось лишь молча, затаив дыхание, смотреть, как уголки ее пухленьких губок ползут вверх. Она точно была лучиком света в этой непроглядной тьме, который пришел так незванно, но был так неимоверно нужен. — Спасибо тебе. — Сын героя почти никогда не говорил эти слова, не из-за собственного высокомерия, нет, просто у него почти не было знакомых, которые делали что-то хорошее для него, поэтому произнес их осторожно, будто пробуя на вкус. — Ты не представляешь, как много это для меня значит. — Ты так и не рассказал, почему плакал — Протянула брюнетка, с тихим пыхтением пытаясь залезть на соседние качели. К счастью, это наконец-то удалось, поэтому теперь она, смешно задрав носик вверх, восседала на качели, не отводя взгляда добрых глаз от своего нового знакомого. Малышка выглядела так забавно, что Шото, кажется, приложил огромные усилия, пытаясь подавить смешок. Мимолетная улыбка коснулась его рта, но сам ребенок не обмолвился ни единым словом, оставляя загадочную паузу, которая так не нравилась милой собеседнице. Он бы мог рассказать ей, что дома его никто не ждёт, что отец пропадает на работе и встречается с ним лишь для того, чтобы причинить одно единственное — боль. Мог бы поведать о том, что с братом и сестрой у них не очень хорошие отношения, лишь отдаленно напоминающие близкое родство. Но не хотел засорять голову этой девчонке своими проблемами, переживаниями и собственными кошмарами из-за которых давно уже забыл, что такое нормальный сон. Да и зачем это? Брюнетка все равно ничем не сможет помочь. Не сможет вернуть маму, не сможет задобрить отца, не сможет стереть с его лица ожог. Ожог, который уже стал для него напоминанием, своеобразным символом их неизбежной схожести с самым большим ужасом жизни Тодороки-младшего — Старателем. Одно лишь имя отца шлейфом несло за собой немыслимое желание спрятаться, свернуться в комочек, сжаться до настолько маленьких размеров, чтобы даже атомы казались огромными великанами на его фоне. Жаль, что ему некуда бежать. — Из-за моей причуды, — Это было лучшее, что мог придумать мальчишка, чтобы не вызывать лишних вопросов у малышки. Ему не хотелось врать ей, поэтому он решил сказать что-то, что отчасти являлось истинной правдой. — Вернее, их несколько, но одну из них я ненавижу. Мне нравится материнский лед, но огонь отца я не хочу даже использовать. — У меня тоже две причуды, но я люблю и использую каждую из них. — Послышался задумчивый высокий голосок, уголки губ юной девицы вновь поползли вверх, очеркивая прекрасную улыбку. — Тебе просто нужно принять их. Огонь, что горит в тебе, не отцовский, а только твой. — Ты так думаешь? — Конечно! — Хихикнула малышка, радуясь тому, что собеседник наконец-то понял ее посыл. На сердце было отрадно от того, что он больше не будет плакать из-за этого. Или будет, но уже хоть чуточку меньше. — Ну-ка, ты можешь показать мне огонек? Он молча кивнул, и кисть его руки вспыхнула, оставляя заметный дымок. На ладошке мальчика горел огонь, но он смотрел лишь на брюнетку в розовом платьице, ручки которой еле заметно потянулись к пламени, но она вовремя их одернула, вспоминая, что все-таки огонь опасный. В ее глазах заиграли плохо скрытые искорки восторга и такого наивного, детского счастья. Что ее так поразило? Ничего необычного, ей просто нравился огонь маленького Шото, который наконец-то начинал принимать его, делать его своим. — Он потрясающий! — Засмеялась девчонка, поднимая левую руку вверх и туша пламя своей водой, которая вырвалась прямо из ее руки. Брюнетка заправила выбившуюся прядь черных волос, она явно хотела еще что-то сказать, но, к сожалению, на площадке появился мужчина средних лет, одетый в поношенную одежду и немного подвыпивший, мгновенно позвал ее, и она не смела его ослушаться. — Мне пора идти, папочка зовет. — Голубоглазка с явным сожалением произнесла эти слова, после постояв пару секунд, решаясь, и обняла Шото крепко-крепко, растапливая его некогда замерзшее сердце еще больше. Пахнет корицей. Этот запах он запомнит навсегда, и будет еще долго просить отца покупать ему исключительно чай с корицей, просто, чтобы насладиться этим ароматом снова. Девчонка отошла от Тодороки-младшего, улыбнулась на прощание и поспешила к отцу. — Как тебя зовут? — Поспешно выкрикнул мальчик, боясь, что она не ответит. Он должен хотя бы знать имя той, кого будет вспоминать даже будучи взрослым и самодостаточным парнем. — Зови меня Ри-чан! Она точно стала его лучиком, сама того не понимая. Им еще столько всего предстоит пережить, и встретиться снова, но эту встречу Тодороки никогда не забудет, слышите, никогда. Он будет вспоминать ее вечно, в то время, как она, пережив изнасилование отца и последующий уход из семьи родителя, закроется в себе, утратит былую наивность и веру исключительно в лучшее. Риоко перестанет любить свою вторую причуду, станет неразговорчивой и будет часто-часто плакать, постепенно забывая о том маленьком мальчике, с повязкой на правом глазу, которого она подтолкнула к принятию себя и своей причуды. Но из его памяти не уйдет та самая лучезарная девчушка в стареньком платьице и с добрыми глазами, которые светились такой бесконечной заботой и добротой, какую ему еще никогда не доводилось видеть. --------------------------------------------------------------------- На часах около семи вечера. С неба ежесекундно падали огромные капли дождя, они громко барабанили по крышам домов, отчего атмосфера, витающая в воздухе, казалась напряженной и немного удручающей. Это был маленький, небогатый район, небольшие домики которого вплотную прижимались друг к другу, словно хотели быть ближе, словно боялись чего-то страшного и необычайно опасного. Несмотря на бедность жителей, улицы были чистыми настолько, насколько это было возможно, но это впечатление было несколько обманчивым из-за дождя, который был в состоянии смыть с дорог всю грязь. Нет, в солнечную погоду данный район не выглядел пристанищем бездомных, но и вычищенным до блеска его никак нельзя было назвать. Тодороки завороженно рассматривал взглядом разных очей данное место, ни один домик, кустарник и дворик не мог остаться незамеченным, неоцененным этим юношей, иногда поглядывал на новообретенную подругу, упрямо не желая обращать внимания на мимолетные порывы гнева, сверкавшие в её голубых, как два сапфира, глазах. С грустью отмечая, что подобная тактика на невозмутимого парня просто не работает, Риоко обиженно надула щёки и состроила максимально недовольное выражение лица, резко дёрнув того за рукав, отчего ничего не подозревающий парень еле заметно вздрогнул. В доселе спокойных глазах девушки затанцевал хитрый огонёк, словно у лисицы, которая загнала свою жертву в угол и теперь хотела немного помучить её. — Риоко, что-то случилось? — Спокойно позвал её по имени Тодороки, отчего у брюнетки пробежали мурашки по коже. Одновременно было приятно и дико неловко слышать то, как тебя называет по имени кто-то, кого ещё пару часов назад ты считала врагом. И она радовалась. Радовалась, что теперь не одинока. Это эфемерное чувство счастья и едва заметного ликования сердца опьяняло, сводило с ума, заставляло глупо, словно ребёнок, увидевший давно желанную игрушку, улыбаться. У этих двоих почти никогда не было друзей, и для них обоих эта дружба была чем-то новым, неизведанным и крайне необычным, посему все эти банальные и простые вещи ощущались как-то по-новому. Как-то по-другому. — Я же просила не доводить меня до дома, Тодороки-кун. — Чувство бесстрашия и желания подшутить куда-то сразу улетучилось, стоило ей посмотреть в его обеспокоенные глаза, в которых рыбкой плескалось волнение. — У тебя много дел, и, тем более, тебе следует уже быть дома. Не заставляй своих родственников волноваться, а меня — чувствовать себя неловко. Сын героя молчит, специально пропуская это мимо ушей. Ему было тяжело в этом признаться даже самому себе, но Тодороки просто нравилась компания этой девушки, и он хотел продлить время общения с ней, поэтому и довел до самого дома. — С-спасибо за то, что помог добраться, мы пришли. — Звонкий голосок доходит до его ушей, тёплое тельце больше не прижимается к нему, из-за чего он ощущает мимолетное чувство одиночества и пустоты. Это немного похоже на расставания с матерью в детстве перед тренировками, когда отец силой отрывал маленького Шото от беловолосой красавицы, которая тонкими руками прижимала его к груди, не отпуская до тех пор, пока её муж не начинал применять силу. Именно в те моменты гетерохром лишний раз убеждался в своём желании превзойти этого человека. Превзойти не для того, чтобы самоутвердиться, а для того, чтобы освободить себя и мать от мучений. — Тодороки-кун, ты чего? Он быстро хлопает глазами, замечая, что они находятся около совсем крохотного домика, состоящего из двух комнаток, и кивает Риоко, уже оборачиваясь и делая шаг вперёд. Он и не заметил, как они быстро пришли, хотя дорога сюда от академии занимало довольно долгое время. — Ками-сама, я совсем забыла. — Тихо говорит девушка, отпирая ключом деревянную входную дверь, склонив голову, усердно стараясь правильно поставить ключ. Наконец, тяжёлая дверь поддалась напору брюнетки и с тихим щёлком отворилась, заставив ту облегченно выдохнуть. — Тодороки, постой, мне нужно отдать тебе пиджак. — Голубоглазая подбежала к нему, смущённо и быстро вкладывая серую ткань в руки оторопевшего парня и обнимая его напоследок, бессовестно пользуясь таким удачным моментом. За ту малую долю секунды, во время которой её тонкие руки обвились вокруг его шеи, левая сторона парня значительно нагрелась и успела бы обжечь девушку, если бы не Тодороки, который мгновенно отошёл, снова беря свою причуду под контроль. На лице гетерохрома отразилось истинное удивление и страх — огонь никогда не вырывался из его тела, он всегда покорно жил внутри него и ожидал своего часа. Черт, да что с ним такое творится? Риоко отворачивается и быстро направляется домой, заливаясь краской и смущенно смотрит в пол, коря себя за столь необдуманное решение обнять молчаливого юношу, который явно ненавидел все эти проявления нежности. А Тодороки молча стоял, вдыхая приятный, донельзя знакомый и родной запах. Запах, который напоминал ему самую главную героиню его детства. Запах, который он полюбил всей душой и сердцем, который он ни с чем не спутает. Запах корицы. Она уже закрывает дверь, в то время, как юноша подрывается с места и молниеносно бежит к ее дому, не давая двери закрыться. Вот поэтому он так долго сверлил ее взглядом весь этот день. Просто она напоминала Шото кого-то важного. Того, кого просто нельзя было забыть. Она изменилась, да. Но он точно знал, что в душе Сакудо живет та самая девочка, которая спасла его от одиночества в этот мрачный день. — Ты та самая Ри-чан?