Твои разноцветные глаза - чудеса

Глаза ее затуманены и преисполнены боли, грудная клетка юной девушки подрагивает от нарастающих чувств, и, пожалуй, только Ками известно, о чем именно сейчас думает Риоко. Тодороки взволнованно рассматривает ее тонкие черты лица, взглядом скользит по еще немного мокрым волосам черного цвета, но словом обмолвиться не решается — знает, как сильно сейчас важно сохранить тишину. Пусть даже тяжелую и гнетущую — ту, которую сын Старателя так горячо ненавидит всем своим ледяным сердцем. Он вынесет и это, обладателю разноцветных волос невпервой терпеть подобное. В характере одноклассницы что-то неуловимо поменялось, изменилось, словно и не было той маленькой девчонки с большими и наивными глазами цвета голубого сапфира. Несмотря на более острые черты лица и значительно изменившееся и выросшее тело, в ней все ещё можно было узнать малышку в розовом платьице из его детства, что шлейфом несла за собой ауру всепоглощающего тепла и уюта. В лице больше не было этой детской округлости, конечно, непропорциональное тело ребёнка вытянулось, уступив место миниатюрной фигуре. Но вместе с изменениями во внешности что-то изменилось в ее душе. Даже будучи совсем незнакомыми друг другу людьми, этих двоих словно соединяла некая связь, невидимая нить, что действовала в обе стороны. Как же грустно теперь было осознавать, что эта нить натянулась и разорвалась, оставив после себя лишь два конца. Тодороки хватался за обрубок, столь важное для него воспоминание из далекого детства, как за спасительную соломинку, вожделенную веточку в самом глубоком море. Как жаль, что веточка тонкая, хрупкая — ухватишься неверно, и она разломится напополам. Улыбка ее была наигранной, совсем не такой светлой и тёплой, как яркое солнышко апрельским днём, а тонкие плечи её ссутулились, сигнализируя лишь о безграничной усталости. В каждом жесте, в каждом чертовом движении виднелась эта скованность, замкнутость и такая профессиональная актерская игра в «хорошую девочку». О, если б не природная проницательность юноши, ее бы ждал настоящий Оскар — в его мире, пропахшим гнилью омраченных злобой сердец, дорогим вином с запредельными ценниками и дрянными сплетнями, невероятно приветствовалось умение опьянять разум ложью, сладкой, но такой чертовски отвратительной, грешной. И ласковый взгляд ее глубоко одиноких глаз рисовался ему единственным прекрасным деревом на фоне самого удачного пейзажа. Риоко глупо шутила, забавно отворачивала целованное огнём личико, когда смущалась, и Тодороки впервые чувствовал себя живым — его сердце билось чаще, зрачки расширялись, а нейроны все больше вырабатывали эндорфин. Гетерохром, конечно, знает, что людям свойственно меняться с возрастом. Фуюми однажды в шутку сообщила своим подружкам, что перестает узнавать в младшем братце свое радостное солнышко, которое старшая сестра так яростно старалась отгородить от несправедливого мира. И не столько от мира, сколько от их отца, что справедливо считался самым страшным злом в их семье, искалечившим несколько жизней. Шото любил Фуюми искренней братской любовью, ведь она была настоящим примером для подражания. Хрупкая телом, но сильная духом, девочка по крупицам собирала грозящуюся разорваться на частички семью, став для младших братьев заменой матери. И, наверное, изменения в характере Тодороки-младшего стали для неё не самым лучшим сюрпризом, но она стойко выносила и эту превратность судьбы. Брал с сестрой всегда старались дарить ему счастье. Шото помнит, как в детстве, еще будучи совсем маленьким ребенком, обожал рисовать с Нацуо. Линии выходили неровными, по-детски кривыми и немного отрывистыми, но глядя на то, как усердно старался младший братишка, высунув розовый язычок и пыхтя от напряжения, зажимая фломастер в крошечных ручках, мальчик не мог его не похвалить. Собственно, ему было искренне плевать, красив ли рисунок Шото или нет, Нацуо просто был готов отдать все, чтоб увидеть, как на его довольном личике расцветает счастливая улыбка, как в доселе грустных глазах появляются яркие всполохи огонька радости. Риоко шумно втягивает в себя холодный воздух — верный признак того, что она пытается подобрать слова для разъяснения ситуации. В голове сейчас сплошной хаус, словно слова сына Старателя, подобно крикливым птицам, мигом разворошили годами складывающийся порядок. Пирамида здравого смысла рухнула. Трезво мыслить и оценивать произошедшее, когда младший Тодороки стоит рядом и пытливо рассматривает её разноцветными глазами, когда сердце тихо вздрагивает от каждого вдоха красивого парня, когда силуэты прикрытого чёрной шторой прошлого вновь маячат на горизонте, надо признать, невозможно. Шелковистые волосы разных цветов, величественная фигура: широкие плечи доказывали крепкое телосложение, высокий рост и легкая походка — в каждом его движении виднелась молчаливая грация, доказывающая негласное превосходство над другими, достойная восхищения. А ещё участливый взгляд разноцветных глаз, созданный, чтоб непременно любоваться-любоваться им до трепета в груди. Сакудо совершенно обычная — мелкие шрамы на бледной коже, полученные во время тренировок, низкий рост, обыкновенная фигура и уставшее лицо. Шото пользуется популярностью, вокруг него всегда достойные девушки, однако взгляды их пусты-абсолютно пусты! — они не видят в юноше ничего, кроме громкого имени легендарного Старателя, и это больно ранит, обжигает его затвердевшее сердце каждый раз. — Ты ошибся, Тодороки-кун. Спутал меня с кем-то…— Девичий голос отдаёт ледяной сталью, но парень улавливает в нем те тонкие колебания, что свидетельствует о волнении. - …в любом случае, тебе стоит оставить это в прошлом. - Щеки, целованные пламенем, краснеют от стыда, и этот огонь действует всепоглощающе, Сакудо в нем сгорает заживо — губу закусывает от волнения, чувствуя на языке металлический вкус крови, морщась от горечи собственного обмана. Шото понимает, что брюнетка совершенно не умеет лгать — серьезно, она рассчитывает, что он поведётся на этот блеф? Если она так возжелала его отвергнуть, то пусть хотя бы отговорку придумает достойную. Черт возьми, на что он рассчитывал? Лишь только мазохист захочет быть с ним - порождением ненависти и злости собственного отца. Ненависть к самому факту своего существования взыграла с новой силой, и ему так горячо хотелось сдаться без боя, с головой броситься в омут печали, что он уж слишком легко принял суровую истину, мельтешащую на границе сознания. Шото всегда будет отвергнут. Почему она просто не может сказать правду? — Лгунья. Просто скажи, что я тебе отвратителен. — Тихо произносит парень, и в выражении его лица сквозит разочарование, ярость и досада. Коктейль его полыхавших эмоций передаётся и Сакудо, и он может заметить, как мелкая дрожь пробирает девичьи ручки. Глаза её, большие и взволнованные, смотрели на него так, будто сам Шото - номер один не только в рейтингах детей героев, но и в ее кошмарах. Будто ничего, что связывало её с детством, не должно было существовать. - Все люди в геройском обществе лицемерны и гнилы. Черт, мне так хотелось верить, что ты другая, что нечто честное, непохожее есть лишь в чертовом образе Ри-чан. Я знаю, я вел себя глупо, мечтая о той девчонке из детства, но лишь она помогла мне принять себя. Это было ошибкой. Мне не стоило даже приближаться к тебе. Ни на йоту. - Прости, что надавала ложных надежд. - Кажется, она с трудом пропускает мимо ушей эту вопиющую клевету. Риоко наматывает на палец черный локон - верный признак того, что держится из последних сил. - Ты прав. Я та еще лицемерка. То, что было, стоит отпустить. И тебе, и мне. В глазах её - пустая скорбь по чему-то загадочному и эфемерному, тому, о чем он никогда не узнает. И знать не должен. Не его это дело. - Тодороки-кун, уйди… - Этот голос, нежный, печальный голос, будто не может ему врать. Тодороки не понимает, что значили его слова, неосторожно брошенные на грани нервного срыва. Она - хрупкий листочек на осеннем ветру - хоронит в тихом всхлипе апогей своих чувств, будто не смеет даже обмолвиться о своих мыслях, что томятся в мрачной темнице молчания, сокрытой от чужих глаз, и это злит еще больше, распаляет его огненную сторону. Мысленно считает до пяти, мечтая собрать кусочки спокойствия воедино. Весь его хваленный самоконтроль захлебывался в шторме эмоций, щедро подаренных Сакудо. И дело даже не в её водной причуде. Он чувствует, ловит знакомые миноры одиночества в её взгляде, в одной лишь дрожи её бледных рук и понимает, что она не может ненавидеть его - как человек, который лишь полчаса назад смотрел на него с таким упоением, мог так быстро развернуться спиной? Тодороки поздно осознает, что дело, кажется, не в нём - и мысль эта, эгоистично!, мерещится наркотиком, оазисом в пустыне их безумного диалога. Эффект быстро отрезвляет, когда приходит вполне логичный вопрос. Тогда почему она добровольно отрекается от него, почему хочет оставить его в прошлом? Его травмированный ребенок - отвергнутый, одинокий ребенок - требовал, чтобы она осталась рядом, чтоб не уходила никуда-никуда. Его острый ум и остатки адекватности твердили дать девушке самостоятельно принимать решения. Впервые Шото был готов поддерживать детскую безрассудность и наивность. Впервые ему хотелось стать эгоистом. Если бы он только мог достучаться до Риоко, увидеть эту расплывчатую тень её души, её настоящей личности, что увиливает от него, как и всё, что он любит и ценит в этой жизни. Их взгляды сталкиваются, и в глубине её сапфиров Шото вылавливает нечто страшное, непосильно тяжелое для такой маленькой девчонки. Он даже не смеет залезать в её душу - знает же, что этот замок держится на качественном недоверии к людям, построенном не за один год. Он задыхается непрошеной догадкой, страшным предчувствием, маячащим на горизонте смутного сознания. - Ты не хочешь вспоминать о прошлом? - Срывается с губ быстрее, чем он успевает подумать об уместности своего вопроса. Еще никогда ему не было так важно получить ответ на свой вопрос. - Почему? Произошло что-то ужасное… о чем ты не хочешь вспоминать? Ему вторит лишь дождь да тихий девичий всхлип. Молчание сходит за согласие. Он сжимает кулак до побеления костяшек, ногтями въедается в кожу, лишь бы не схватить её за плечи и не трясти - трясти до тех пор, пока не узнает все, что происходило с ней, что ей пришлось пережить. Быть может, его забота к таинственной девушке, с которой они знакомы от силы день, кажется безумием, но он не может, не может забыть своего первого друга. Шото не знает, что с ним. Не знает, как справиться с этим чувством, не знает, как обуздать этот тайфун эмоций, бушующий внутри, не знает, как помочь ей - и от этой беспомощности его ломает изнутри. Ему хочется ненавидеть. Ненавидеть мир, что отнимает у него все ценное, к чему потянется его рука, сердце и … душа? Он соткан из противоречий, он не умеет чувствовать, но сейчас сердце сжимается в крохотный комок, когда он видит одинокую слезу на девичьей щеке - и в этой чертовой слезинке столько боли, страха и безнадежности, что ему мерещится мысль о мести, о расправе. Делает широкий вдох, пряча в себе неведомое желание испепелить "автора" этой невообразимой печали. Человека, существо, событие, вещь, злодея, героя - ему всё равно. Он заставит его страдать. Но сначала нужно заставить страдать себя. Это он довел ее до слез, это он вывел её на этот безумный диалог, едва познакомившись с ней. Риоко не заслуживала того, что он наговорил ей. Стыд за содеянное обжигает больнее пламени. - Сакудо, извини, я не знаю, что на меня нашло... - Тодороки хватает девушку за руку, не зная, что и добавить. Он никогда не извинялся - лишь только перед отцом и мамой, но те приходились ему родственниками, а вот Риоко была лишь одноклассницей. Фуюми, конечно, учила его быть осторожней с девушками, но этих познаний было недостаточно, чтоб направить патовую ситуацию в позитивное русло. - Я… - Уходи. - Доселе хрупкий, как веточка, голос отдаёт свинцом и сталью. Она не намерена повторять это еще раз, с неё достаточно этого цирка. Рука её ускользает из его рук - Тодороки даже не успевает насладиться девичьим теплом, и остается лишь пристыжено опустить глаза в пол, подобно провинившемуся щенку. Ему никогда не было так мерзко от себя, так стыдно за свой же поступок. - Я думал, ты… - Тодороки, убирайся! - Цедит сквозь зубы, как пантера, выжидающая свою добычу. Интересно, потеряет ли она терпение или это лишь блеф? Вопиющее противоречие. Она же казалась такой беззащитной пару секунд назад! - Думаешь, я отстану? - Логичный вопрос. К черту равнодушие, в топку хваленный этикет, который отец взращивал в нем годами. Он не хотел быть гордым и холодным Шото Тодороки рядом с ней. Уж точно не тогда, когда он наконец ее нашел - предавать себя и свои чувства не в его принципах. Он был готов стерпеть все, что Сакудо наговорит в порыве чувств. - Думаешь, после этого я смогу просто отстать? - Ты чертов ребенок! Всем в этом мире, как и мне, похуй на тебя, всем плевать на твое детство, плевать на твои чувства и твоего жалкого папашу, травмированный мальчик. - Риоко выставляет ладонь вперед и обдает его ледяной водой. Дождь вторит ей, как матери дитя, чувствует печаль своей хозяйки и разыгрывается пуще прежнего. Крупные капли стекают с разноцветных прядей, но он не чувствует холода - ему ли, властелину сразу двух стихий, стоит вообще переживать об этом? Его разноцветные глаза находят её изумруды, и Сакудо тотчас исчезает за дверью своего дома. Щелчок - повернутый замок разделил их на этот вечер. На этот вечер, но точно не навсегда. Шото стоял неподвижно. Ее реакция, действия и колючий взгляд отрезвили достаточно сильно, чтоб распахнуть глаза в немом осознании собственной глупости и юношеского безрассудства. Её слова иглой впились под кожу, но он обещал себе стерпеть и эту боль. Ками-сама, что он вообще сделал? Что это сейчас было? Он вообще умеет испытывать такие чувства? Домой он идет в суровом молчании, играя желваками всякий раз, когда в памяти мерещится образ забитой, плачущей Риоко, что отталкивает его ( и всё, что касается их встречи в детстве и всего…всего того, что юноша так горячо лелеял в своей памяти, в чем находил свет все эти долгие годы). Пора бы признаться себе, что недалеко до шизофрении, если он действительно рассчитывал, что она - вот так вот, с бухты-барахты - вспомнит о маленьком мальчике, которому помогла добрый десяток лет назад, вновь пропитается невинной детской симпатией и добродушием, переступит через призму пережитых событий и опыта и они будут дружить. Просто брюнетка не увидела в нем того, что видел в ней Шото. Просто ей, кажется, было безразлично его теплое отношения, его нежная любовь к детскому воспоминанию и её милому образу. Шото - странный человек, он всегда придавал каким-то незначительным людям, событиям слишком много внимания, а малейшее проявление искренности считывал за беспрекословную чистоту души и не мог насытиться, подобно маньяку, которому этого так не хватало. Ему не доводилось дружить, тосковать и интересоваться человеком, и потому чувство это было по-детски наивным и ярким, как цветение сакуры в апреле. Тодороки часто доводилось испытывать физическую боль - тупую, ядовитую, стремительно разъедающую тело - но вот моральную боль, благодаря особенностям характера, он испытал еще в детстве и предпочёл бы думать, что с этим покончено. Но сейчас это чувство больно жгло в груди, саднило где-то в горле, перекрывало кислород, заставляя его задыхаться. Он впервые так глупо сдавался, впервые чувствовал себя побитым и брошенным щенком, слепо доверяющим хозяину - поводок этот ему не по размеру, уж слишком он взрослый для такого. Шото хотел бы знать, как от этого избавиться, но ничего лучше дыхательной практики в голову не приходило - мысли путались, переплетались, танцевали в адском хороводе, напоминая ему о венце своих неудач, и собственную голову хотелось открутить. Ему пора бы оставить себя в покое, совсем уже с ума сошел. Тодороки, признаться, не разбирает дороги - дома мелькают пред затуманенным взором, людской смех отдает противным звоном, дождевые лужицы уныло хлюпают под ногами, а зонт, услужливо оберегающий парня весь этот «дивный» вечер, грозится быть …немного сжатым в кулаке…или немного…замороженным, спаленным, подожженным, сломанным, откинутым к чертям собачьим - да куда, ебанный в рот, подальше, чтоб с глаз долой мигом исчез!  К одежде липнет лепесток сакуры, и он оборачивает его в пепел - добивающий фактор за этот вечер злит его не на шутку. Смотрит, как огонь мгновенно охватывает тонкие края лепестка, прожигая его, замирая на секунду, и крошит в руках черные остатки когда-то прекрасной жизни одного красивого дерева. Заходит в дом, тихо снимает обувь, радуясь тому, что отец на дежурстве, а сестра сладко спит. Ему не хотелось видеть кого-либо сейчас. Помывшись, устало падает на кровать, бросая взгляд, полный надежды, на телефон. Если сейчас он загорится, то Шото завтра же в храм сходит, всем Ками пожертвует - честно! По крайней мере, себе он пообещал. Однако мобильное устройство молчит, и это молчание, наряду с тихим журчанием фонтана во дворе и песней летнего ветерка, нагоняет тоску все сильнее, с каждой минутой омрачая его и без того воспаленное, раненное минувшей ссорой сознание. Этой ночью он не уснет, не получится, как бы ни хотелось. Обойтись можно будет и приторным энергетиком со вкусом малины. Он не любит малину. Он не любит приторность. Он не любит даже энергетики. Но он, кажется, любит малиновую помаду Риоко, приторный запах её шампуня и красивые-красивые сапфиры её глаз, созданные, чтоб смотреть в них - смотреть в них, не отрываясь ни на минуту. И, кажется, он тревожится за нее, но никогда в этом не признается. Никому. Даже себе.