It's too cold

«Ты похожа на свою мать! Такая же никчемная, легкомысленная и беспечная, как и она!» Как много раз она уже это слышала? Сотни? Тысячи? С такой же крикливой интонацией, с которой он и сейчас произносил эти до боли знакомые, вызубренные ею с тринадцати лет слова. «Ты же сам прекрасно знаешь, что потом об этом пожалеешь. Всегда ведь жалеешь.» У Кэйтлин в горле стоит удушливый комок из слёз, который она с большим усилием умудряется проглотить, пустив его гулять по пищеводу вертикально вниз. Но глаза её выдают. Они всегда её выдают, несмотря на бесстрастное лицо, кажущееся каменным, когда отец повышает на неё голос. Иногда она задавалась вопросом, взрослые хоть иногда думают перед тем, как начинают кричать? Возникают ли в их голове мысль, что слова, срывающиеся так просто с языка, оставляют такие глубокие раны, что и не счесть, насколько далеко они простираются в душе. У Кэйтлин таких было много — затянувшихся, зарубцованных, спрятанных глубоко внутри за сотней слоёв показного безразличия и холодности, лишь бы не плакать навзрыд при отце снова и не выплевывать ругательства в ответ. Она считает тихо про себя до десяти, сжимает и разжимает пальцы, представляет, как гнев покидает её тело вместе с пламенем, которое она выдыхает, словно огромный древний дракон из сказок. Это помогает перенести боль и дослушать его до конца, хотя Кэйтлин уже не уверена, что разбирает среди слов что-то, из чего она могла бы вынести хоть что-нибудь новое. Когда отец злился, он поливал её грузом из помоев, тыкал словами в живот, словно ножом, а потом тихо садился обратно за компьютер и, как ни в чем не бывало, продолжал заниматься делами. Ему нужно было зарабатывать деньги, а она, глупая такая, этого не понимала, пыталась лезть к нему, такому занятому, с попыткой поговорить, мешала вознёй на кухне, чем откровенно его раздражала. Когда отец садился на стул, Кэйтлин позволяла себе судорожно вздохнуть с подскакивающими плечами и удалиться к себе в комнату. Ровно аккурат с закрывшейся дверью она сползала по ней вниз и, уткнувшись лицом в колени, начинала громко неистово рыдать. Все звуки вокруг будто исчезали в такие моменты, её чувства притуплялись, оставался один жгучий, расцветающий глубоко внутри живота цветок из боли, обиды, невысказанной злости и отчаяния. Интересно, привыкнув терпеть всё это сейчас, в будущем она тоже найдет себе такого мужа, примерив модель поведения отца на него? Это ведь происходит невольно, исподтишка, на психологическом уровне. Кэт знала об этом, изучала и много читала, боясь по-настоящему наступить на такие же грабли, на которых ей приходилось танцевать рядом с собственным отцом. Она утирала под громкий судорожный всхлип рукавом поленявшей темно-шоколадной кофты нос, сгребала пальцами невидимую ткань на порванных джинсах и задавалась ещё одним вопросом — сколько ещё раз отцу придется повторить эти слова, чтобы она и вправду в них поверила? Да, Кэт знала, что она не была такой же, как и её мать, но её уверенность в этом будто поджигали, заставляли в ней усомниться, а это означало, что и усомниться в самой себе. Потерять себя иногда ничего не стоило — достаточно было поверить, что твоё нутро «говнистое», как о нём привыкли отзываться. В один момент её плач стихает. Плечи перестают дергаться, взгляд пустой поволокой ползёт по знакомым очертаниям захламленной дорогими сердцу вещами комнаты. И на миг Кэйтлин становится на всё плевать — на мнение отца, на творящиеся вокруг беспорядки с пропажами детей и на то, что она чувствует себя крайне паршиво. Единственное, что имеет сейчас значение, так это то, что она устала. Безумно устала и просто хочет, чтобы её никто не трогал. Она сползает в позе эмбриона под дверью, укладывается светлой макушкой на стопку старых компакт дисков и закрывает глаза. Став крошечной, она будто ощущает, что все проблемы мигом пробегут мимо неё — может, просто не заметят? Ведь она так ничтожно сейчас мала. И не представляет собой никакой опасности, даже если захочет снова встать. А она и не хочет. Она закрывает глаза и надеется, что пелена забытья заберет её в свои объятия на часок-другой, глаза перестанет жечь, а внутри, вместо образовавшейся пустоты, возникнет…что-то. Хоть что-нибудь, отличимое от её нынешнего состояния. Роберт так и находит её, скрючившейся на полу и во сне сбившей стопку дисков; те, разбросанные по полу, отражали собой малую долю света, проникавшую через серое окно в комнату, бликами рассеивая его по светлым стенам, словно дискошар. Он Кэйтлин берёт на руки в два счёта — она лёгкая и не сопротивляется, а когда не сопротивляется, то таскать её всегда легче. Укладывает на кровать, сам садится рядом и рассеянно проводит ладонью по светлым волосам — приглаживает их, треплет сухие прядки на концах и их хвостиками гладит Кэйтлин по щеке. Она выглядит чертовски беззащитной, и Роберт готов поклясться, что распознать в ней бунтарку, курящую в их прачечной сигареты и ругающейся на немецком, не так-то и просто, не знай ты Кэт чуть глубже и дальше её имени. Но он знал — он уже второй месяц как принимал её с Патриком у них дома, скрывал от матери, что отец Кэт, в общем-то, не очень хорошо ладит с ней самой, и безуспешно пытался отучить Кэйтлин курить на лестничной площадке по ночам. Роуз бы, узнай она об этом, точно бы не оценила. А вот Бев снабжала сводную сестру пачками немецких цветочных с нужной долей понимания и снисхождения, потому что и сама до недавнего времени была в такой же ситуации. Патрик не был тираном или абьюзером, нет, но то, что его слова очень глубоко ранили Кэт — этого он будто не замечал. Его взгляд всегда испытывающие останавливался на дочери, когда буря стихала, а слова иссякали. Словно проверяя, сломается или нет, взорвется слезами или нет, плюнет ядом в ответ или всё-таки нет. Но она сдерживалась, копила всё в себе. И потом Роберт находил её вот такой, сломленной, опустошенной у двери её комнаты, внутри которой она разваливалась на части. Роберт осторожно касался подушечками пальцев её щеки — на коже ещё ощущались засохшие дорожки из туши и осыпавшихся теней, — гладил изгибом пальца, стирая их, и заваливался на соседнее место. Кровать под ним, поскрипывая, прогибалась. Кэйтлин сиротливо прижималась лбом к его острому плечу, обхватывала руками предплечье и сжималась до размеров атома, скрывая лицо под волосами и натянутым на голову капюшоном кофты. — Здесь слишком холодно. Я просто хочу погреться. — дрожащим от слёз голосом произносила она, совершенно игнорируя факт того, что Роберт смотрел на её лицо. — Да, конечно. Я понимаю. Он не жалел её напрямую. Знал, что ей это не нравилось. Только сплетал её пальцы со своими под тихое тиканье часов, гладил большим пальцем тыльную сторону успокаивающе и позволял осушиться, выплеснуться и забыться. Когда она заканчивала, то всегда неловко отползала от него, переворачивалась на спину и упиралась взглядом в разваливающийся по её представлению потолок, бродила по нему, словно по мириаде других миров, но никогда не оставалась здесь. Роберт прекрасно осознавал, что любить свою сводную сестру — нельзя. Но с появлением Кэйтлин в его жизни будто стало больше места; его необходимо было заполнить, ведь появился тот, в ком он впервые нуждался больше, чем в самом себе. — Кэйтлин. — Да? Сухо. — Не уходи так больше, пожалуйста. Я всегда боюсь, что ты потом не вернешься. — говорил будто потолку, а не ей напрямую, стараясь скрыть предательскую дрожь в голосе шёпотом. Он смещал пальцы на линию её пульса, проверял его — бьется ли? — и поворачивался к ней лицом. Его сине-зеленые глаза сводили её с ума, такие красивые, полные открытости и желания выслушать. Роберт был иногда махровым эгоистом, она знала об этом, поэтому его тяга к ней, необъяснимая и странная, особенно должна была цениться. Она судорожно вздыхала, придвигалась к нему и прижималась губами к пухлым губам, славливая горячий, оседающий на кончике языка, выдох. Любить своего сводного брата — плохая затея. Но они были единственными, вызывавшими в ней до сих пор хоть какие-нибудь эмоции. — Вернусь. К тебе — обязательно.