It's too cold

Иногда Кэйтлин ненавидела саму себя. Это была та самая ненависть, когда ты хочешь, чтобы тебя неожиданно сбила фура или в ладонь высыпалось на пару таблеток снотворного больше. И хотелось бы, что бы это, конечно же, произошло случайно. Она поглядывает на банку со снотворным после ссор с папой всё чаще, потому что дыра внутри растёт в геометрической прогрессии и заглушить пропускающую воздух пустоту нечем. Её пальцы расстроенно перебирают расстроенные струны гитары, и те извлекают отвратительный звук — нестройную череду трынканья, похожую на неё саму. Не оправдывающую чужие ожидания, не представляющую из себя целостную мелодию или песню. Кэйтлин закрывает глаза. Поток смрадных, как воды в Дерри, мыслей получается перенаправить в другое русло, чтобы они потихоньку выливались из её головы. В слезах или чем-либо другом — не столь было важно. Кэйтлин просто хотелось, чтобы их, наконец, не стало. Возможно, как и её самой. С Робертом они уже не видятся так же часто, как раньше. Он занят сейчас группой, написанием песен, концертами, но только не ею. И Кэйтлин гложет странное, едкое чувство ревности — никто не обещал, что он будет постоянно рядом с ней. Но вот у неё в очередной раз беда, а её рыцарь ускакал раздавать автографы другим девчонкам, словно она не оставалась где-то там, позади, с трепетно бьющимся сердцем, ожидающая в слепой надежде его возвращения. Кэйтлин представляет лицо Боба, когда пытается написать свою первую песню — его серо-голубые глаза кажутся ей такими грустными… Она высекает первый стройный ряд аккордов, пишет затупившимся карандашом в помятый блокнот и проводит так последние недели две. «Выброси меня на свалку, Не думая о последствиях. Брось меня в сырую яму, Не задумываясь о своем выборе. Брось меня в воду И не думай, сколько будет брызг. Оставь меня на алтаре, Помня обо всём, чего ты тем самым избежал». Кэйтлин испытывает удовлетворение, когда слова начинают накладываться на мелодию. Процесс сочинения увлекает её и забирает от грешной земли хотя бы ненадолго. Она представляет туманный остров, море и себя, плывущей в хлипкой лодочке, прямиком в само основание шторма. Надвигающееся цунами встречается ею меланхолично и спокойно, Кэйтлин разводит руки в разные стороны, словно принимает старого друга, и голодные волны увлекают её на дно морское, укутывая в холодные одеяла вод. И тогда Кэйтлин открывает глаза. Дождь за окном прекращается, а её рука всё ещё с покачивающимся карандашом висит в нескольких сантиметрах над блокнотом. Когда Кэйтлин пытается поделиться этой мыслью с Бобом, он почти не слушает её. Делает вид, что слушает, но, изредка качая головой, он выдает себя, что не слышит её. Кэт чувствует укол обиды. Вместе с остальными он пробивает её защиту, оставляя в ней одну большую брешь. — Тебе это не интересно, да? — тактичность отбрасывается, как ненужная шелуха, а прямой острый взгляд пустых голубых глаз не позволяет соврать сразу же. — Кэт… — она чувствует, что, когда открывается его рот, из него опять вылетает ложь. — Можешь не продолжать. Мне кажется, вообще нет смысла продолжать дальше. В голове она мысленно сбрасывает уже несколько раз эти дурацкие чашки со стола, высказывает ему все, что она о нем думает, и уходит. Но в реальности Кэт лишь тихо стискивает зубы, сжимает пальцы, накидывает на себя желтый дождевик и выходит на улицу. Плевать, что дождь, плевать, что она заболеет. Ей нужно на воздух. Дышать в этом доме стало просто невозможно. Оно следит за ней украдкой. Сильные, мощные, темные эмоции привлекают его внимание, как охотника бьющий адреналин в сердце жертвы — она выглядит такой несчастной, совершенно отличимая от себя из другого мира. Здесь у неё два голубых глаза, прямые светлые волосы и несчастные, обреченные отношения с отцом и братом. Такие отчаявшиеся души легче простого поймать в свои сети, но Пеннивайз всё равно оставляет за собой роль наблюдателя, пока она, вся промокшая и с трясущимися руками пытающаяся зажечь сигарету, не останавливается рядом с домом на Нейблт-стрит. «Спусти меня на море На крохотной лодке, сделанной тобой, Подальше от той зелени, что ты подстригал вместе с отцом. Оставь меня на рельсах Ждать, когда прибудет утренний поезд, И не смей оглядываться, Уходи, Догоняй утреннюю зарю». Теплый огонек от зажигалки приятно согревает кожу. Она с опаской поглядывает на прохудившиеся половицы и крышу, из которой капает вода. Но для Кэт важно, что здесь никого нет, а не насколько этот дом нов — ему лет триста в обед, он может сложиться после этого ливня, как карточный, погребя себя под деревяшками и её вместе с собой. Но здесь тихо. Мир наконец-то стал тихим местом в этом странном доме на Нейблт-стрит, где она может подумать, прочистить «чердак» и не извиняться за то, что её куртка воняет никотином. — Бедная-бедная девочка… — раздается позади неё протяжно и с долей плаксивости, словно в плохой французской опере. У Кэт в кармане баночка снотворного, твердые намерения попытаться изменить что-то в своей жизни и голодное чудовище за спиной, прибывшее в их мир, потому что по-крупному вляпалось в своём старом. Когда она заторможено оборачивается назад, на секунду приходит непонимание — что делает здесь, в этом прогнившем доме, Боб, да ещё и в таком дурацком костюме? — Что, не смог ничего лучше придумать, умник? — Наверно, ужасно, когда единственным выходом в другой мир может послужить только банка снотворного. В её голубых глазах отражается тоска, да такая, что ему становится её жаль. И у Кэйтлин на его вопрос не находится ответа, как и объяснения, что за неведомое существо перед ней появилось. По одному полыхнувшему золоту глаз она догадывается, что этот фрик Бобом не является.