Million Dollar Man

Lana Del Rey – Born To Die http://www.youtube.com/watch?v=Bag1gUxuU0g Я отчетливо помню ее – мой первый грех, мой первый шаг к саморазрушению, с годами поглощающему меня все больше и больше. Я отчетливо помню, как меня, воющего аки волк, которого заживо свежуют, с полным ртом крови, льющейся из моей улыбающейся в тридцать два пасти, волочат по стерильному, отвратительно-белому кафелю, а медбрат, чье запястье по несчастью оказалось прямо пред моим лицом секундами ранее, покрывает меня таким матом, прижимая оторванный моими стараниями рванный кусок плоти обратно к руке, что мне невольно становится стыдно, стыдно не за меня – за него. «Сука! Мерзкая тварь! Ты сдохнешь здесь, мразь!.. Нет, вы видели?! Он вцепился в меня зубами! Животное, мразь!». Истерика ему явно не к лицу – лицо все больше и больше напоминает перезревший помидор, который норовит вот-вот лопнуть, залив вонючей жижей, что у него вместо мозгов, всю эту уютную богадельню. Новый звук, похожий на звон битого хрусталя на свадьбе, когда новоиспеченный супруг внезапно понимает, что его женушку потрахивали все, кому не лень, привлекает мое внимание. Я перестаю хихикать и даже позволяю себя волочь, пытаясь установить источник сего перезвона. В конце коридора стоит оно. Пугало с перевязанной соломой на голове, похожее на жертву Освенцима, чье тело было настолько асексуальным, что даже привлекло мое любопытство. А мое любопытство в то время могли привлечь только самодельная взрывчатка, кровь и романчики типа «Тошноты» Жан Поля Сартра. Видимо, разимое расхождение во вкусах с моими сверстниками, онанирующими на дешевые порнографические журнальчики в перерывах между приемами вульгарных алкогольных смесей и тисканьем не таких уж робких девственниц на заднем сиденье папашкиного потрепанного форда, послужило причиной моей ссылки в это не только Богом, но и, кажется, Человеком в целом забытое место. Но это уже, как говорится, совсем другая история. В общем, это пугало смеялось. Кажется, ей пришлась по вкусу моя закуска. Я нашел взглядом ее впавшие глаза и улыбнулся. Специально. Чтобы стало понятно, что шучу я редко и по настроению, и обычно только мне мои шутки кажутся смешными. Звон резко оборвался. Она испуганно юркнула обратно в палату. Бля. Только угрызений совести мне тут не хватало для общего ощущения счастья. Я решил называть ее Страшила, раз уж я попал в страну Оз. Страшиле было восемнадцать лет, что было уже интересно, звали ее Саванна, что было неважно, и страдала она тяжелой формой шизофрении, что было увлекательно для меня и губительно для нее. Я находил ее забавной. Я мог часами наблюдать за тем, как она пытается собрать замок из набора домино или как она разговаривает сама с собой. Спустя некоторое время я приучил ее к себе, как дикую диковинную зверушку. Я добился ее доверия. От нее удушливо пахло лекарствами и затхлым бельем, так, как пахнет в госпитале для неизлечимо больных. Она была отвратительна настолько, что иногда мне приходилось отвешивать ей хорошую оплеуху, чтобы она перестала грызть ножку, слава Богу, пока еще не мою, а стола. А привлекало меня в этой несчастной твари ее чистота. Я в полной мере осознавал ее невинность, когда она в подобострастном любопытстве принималась обнюхивать меня, облизывать шею и посасывать мочку уха. И делала она это не из-за каких-то низменных животных побуждений, а потому что хотела познать существо, которое в первый раз в жизни оказалось к ней благосклонно. Ночами, после того, как я выблевывал принятые таблетки в унитаз, я гадал, что привело мою девочку к жизни такой и что собственно заставило Элли обернуться Страшилой. Потом я узнал. И то, что я узнал, мне не очень понравилось. Мне не очень понравилось, что ее поочередно насиловали ее же братья в количестве трех штук в течение нескольких лет. Мне не очень понравилось, что ее травили в школе из-за ее веса, и маленькая Саванна превратилась в анорексичку, страдающую нервозами, что потом переросло в шизофрению. В такие моменты, мне хотелось почувствовать вкус крови. В то время я еще не осознавал степень моей чудовищности, ошибочно пологая, что со мной все в порядке, что меня, такого оригинального и умненького мальчика, запихнули лечебницу по какой-то ошибке. С годами эта вера в самого себя утратила свою силу, а уверенность в мир после стольких лет купания в эмоциональном дерьме и отвратительных людских душонках переросла в ненависть. Ненависть ко всему – к планете, к тупым людям, к гениальным людям, просто к людской массе и в первую очередь к самому себя. Сдается мне, попал я в этот убогий санаторий для эмоциональных и душевных инвалидов не потому что поджег два соседских дома и свой собственный, просто чтобы посмотреть сколько минут понадобится моей матери, чтобы выбраться из него, а потому что моя ненависть к собственной персоне достигала такого пика, что люди глядя мне в глаза, пятились или тупо робели, готовясь молить о пощаде еще даже до того, как я попрошу их пасть на колени передо мной. Каждый раз, закрывая глаза, я горел, я тонул в огне ненависти, и это ощущение было настолько мерзким, что хотелось выдавить себе глаза и вспороть живот, чтобы после моего живописного харакири меня поместили в анатомический театр с пометкой «человек, который умер от отвращения к себе». Я хотел найти спасение в Саванне. В невинной Страшиле моей внутренней страны Оз. Это был первый и последний раз, когда я думал, что меня может спасти другой человек. Моя отчасти детская наивность истекла кровью, когда ей назначили единственный возможный выход из ментального ада для таких, как мы – сеанс старой доброй лоботомии. Сначала я предложил лечащему врачу составить ей компанию, но мне вежливо отказали, пригрозив лишь оставить без ужина, если я буду «выкобениваться». Потом я решил, что пора рвать когти, и в ночь перед процедурой я блядскими трясущимися руками кое-как вскрыл дверь. В руках у меня были отвертка и кусок половой доски – вооружен до зубов и очень опасен. Насрать. Если понадобится, я выгрызу нам путь наружу, Саванна. Если ты понимаешь, о чем я. Дальше последовало то, что до сих пор преследует меня по ночам. Даже сейчас, играя в ролевуху с деткой Холмсом, я иногда просыпаюсь, скрепя зубами, бешено вращая глазами, и усиленно стараюсь подавить желание вышибить себе мозги к чертям. Я весь такой крутой аки герой избитой бондианы, пробираюсь в палату к моей ненаглядной, предварительно вогнав в глаз дежурящего медбрата отвертку, так что из орудий остался лишь кусок доски. Страшила, умиротворенно бормоча себе под нос, сидит в углу поджав под себя ноги и радостно распахивает глаза, заметив мое проникновение. Выглядит она ужасно как всегда – пижама в темных пыльных пятнах, грязь под ногтями, светлые патлы собранные в кошмарное нечто и выпуклые круглые блестящие глаза. Я бросаюсь к ней, пытаясь поднять. Но девушка почему-то оказывается необычайно тяжелой, видимо, боль тоже измеряется в килограммах. Саванна вдруг издает жалобный звук и начинает плакать, по-детски, тихо, так, как будто ей ужасно страшно. Я пытаюсь ее вытащить. Существо упирается. «Двигайся же, маленькая тварь. Давай. Саванна, вставай, девочка. Милая, вставай. Ну же. Вставай!». Я встряхиваю ее. Он заливается слезами, свернувшись в калачик на полу. «Не хочу». Она тихо завывает, как ребенок, которого ведут на прививку. «Ты хочешь сдохнуть? Давай же, Страшила, ты понимаешь меня?». Я падаю рядом с ней на колени. «Ты понимаешь, что я говорю? Ты умрешь». «Не-е-ет». Я слышу топот и уже медленно начинаю понимать, что отвертка, торчащая из глаза медбрата, не самое лучшее средство для отвлечения внимания. Я предпринимаю еще одну попытку схватить свое пугало, но оно ловко, как могут лишь кошки или дети, изворачивается из рук, и уползает под железную кровать, рассадник пыли и пауков. Но они ее никогда не пугали. Она их ела. Иногда. «Саванна, прошу тебя». Мой голос угрожающе тих. Если бы это была не она, я бы давно сломал бы упертой твари шею. Она понимает, что мне ее не достать. И улыбается. Это животное, эта конченная УЛЫБАЕТСЯ. Мне становится противно. Может сдаться? И пусть мне тоже что-нибудь веселое пропишут. К горлу покатывает тошнота. «Прощай, друг». Завтра от нее уже ничего не останется. Пустая оболочка, как кожура от сосиски, напоминающая мою прежнюю Страшилу. Я встаю. С трудом подавляю желание заорать и продырявить себе брюшную полость куском доски. «Пока, Страшила». Я оборачиваюсь, стараясь не смотреть на нее. «Стой!». «Да?». Она передумала? «Как тебя зовут, друг?». Ее глаза лучатся болезненным смехом. «Джим». «Как здорово иметь друга по имени Джим». Она в восторге. Я не очень. «Наверное». Я киваю и начинаю бежать. Бежать из этого проклятого места. Бежать от своей первой привязанности, от моей первой и последней надежды на выздоровление. Бежать от людей, от общества, ото всех. В ту ночь я сломался. Окончательно и бесповоротно. Человек во мне умер. Никогда не забуду ее смех, напоминавший звон битого хрусталя.