Семь километров по кривой

Километры превратятся в прошествии лет в киноленты (с)

Ойкава Тоору не любит гениев. Он не сразу приходит к этому жизненному выводу, но когда таки приходит — это случается очень быстро, потому что гениев на него сваливается сразу несколько и подряд. Ойкава их не любит всех, и в частности, и персонально как личностей, и в целом как класс, и можно сказать даже как природное явление. Лучше бы природа их не создавала вообще. Это уже, конечно, не про конкретных его гениальных знакомых, а просто о самой идее — пусть они были бы, но были бы не гениями. Будь он кем-то другим, сказал бы, что ненавидит. Но он Ойкава Тоору. У Ойкавы Тоору нет ненависти. Ойкава Тоору не любит, не терпит, не выносит. Не ненавидит. Ещё Ойкава не любит забывать дома зонт в сезон дождей, завязывать шнурки, чай с молоком и предсказуемую очевидность. Нелюбовь к предсказуемости вроде бы, казалось бы, так себе сочетается с нелюбовью к гениальности — гениальные люди удивительные и невероятные, так? И они всегда где-то на шаг впереди от любых твоих предсказаний и расчётов. Вот только если раскрутить и взглянуть с другой стороны (Ойкава любит крутить, Ойкава даже мяч перед подачей обязательно раскручивает в руках определённое количество раз), то что может быть предсказуемее гениальности — гении непременно будут на шаг вперёд, никакой интриги, никакого сюрприза, сразу можно вычислить, что шансов нет и даже не пытаться. Прыгай и не допрыгнешь. Ойкава, конечно, пытается и прыгает. Всю жизнь пытается, будет пытаться до победного. Он же сам нисколько не гений, а значит в этом смысле непредсказуемый. Гениальный Вакатоши. Гениальный Тобио. Обыкновенный Ойкава Тоору. Гениальный Тобио, считающий, что одного этого достаточно для победы, немного другой сейчас на площадке, но только немного — Ойкава цепко хватается глазами за каждый момент, когда Кагеяма бросает мяч так, как кажется верным и нужным исключительно ему, а не принимающему. Есть десятый номер, которого всё устраивает. Удивительно, конечно, что нашёлся один человек в мире, настолько доверившийся Кагеяме, но видимо тоже чёртов гений. Пусть будут, что уж. Есть другие номера, с которыми не всё так гладко. Ойкава практически чувствует нервы очкарика на приёме любого паса Кагеямы. Тяжело, да, играть по правилам гения рядом? Кагеяму сажают на скамью. Вместо Кагеямы выходит незнакомый, абсолютно новый для Ойкавы игрок — и раз он появляется только сейчас, раз он не был ни в одном матче до, видимо, с гениальностью у этого игрока тоже не сложилось. Ойкава внутренне напрягается сразу же, как только номер 2 ступает внутрь линии поля и буквально каждому из своих сокомандников бросает по словечку. Номер 2 не гений. Номер 2 непредсказуемый. Номер 2 улыбается ему сквозь клеточки сетки, и Ойкава словно оказывается на боксерском ринге вместо волейбольной площадки: настолько он секундно чувствует абсолютную неуверенность в будущих действиях и настолько у него на ту же секунду схватывает дыхание. Как будто он в каком-то совершенно неизведанном, незнакомом и непонятном спорте уже успел получить хук под ребра. У номера 2 правда такая странная улыбка: преисполненная доброжелательности, светлой и искренней, засомневаться в ней было бы грешно, и притом обещающая девять кругов ада в матче. Ойкава проходит их все. К тому времени как на поле возвращают Кагеяму, он нисколько не сомневается в том, что номер 2 непредсказуемый, но начинает сомневаться в том, что тот не гений. Номер 2 тот связующий, каким Ойкава мог бы считать себя, если бы не увидел сейчас его: полная противоположность Кагеяме, никакого стремления играть и побеждать с помощью своей личной крутизны. Номер 2 связующий во всей широте смысла этого слова — он, возможно, мог бы вообще пасов не делать и всё равно связывал бы угловатую, неуклюжую команду Карасуно воедино. Склеивал бы её своей улыбкой и брошенными ещё точнее, чем сам мяч, словами. Обычно такими бывают тренеры. Или капитаны. Номер 2 не тренер и не капитан, он просто связующий. Ойкава и связующий, и капитан, и он не может… так. Ойкава же и улыбается тоже постоянно, у него разных улыбок на все случаи жизни — вагон и тележка, но номер 2 улыбается даже Кагеяме, когда тот возвращается в игру, и улыбается с такой неподдельной искренностью, что Ойкава снова думает про то, что не может… так. Это всё, конечно, меркнет на фоне того, что Ойкава может быть частью выигравшей команды, а гениальный Кагеяма и непредсказуемый номер 2 не могут. Меркнет-то меркнет, но всё равно Ойкаве опять надо было бы быть кем-то другим, чтобы придавать значение исключительно результату и нисколько не беспокоиться обо всём, что результат окружает. Мишура важна, он это знает, процесс важен. Номер 2 зовут Сугавара Коуши. В списках Карасуно он значится как вице-капитан, третьегодка. Су-га-ва-ра, про себя повторяет Ойкава, скользя глазами по залу. Карасуно мешкают, их гонит тренер, площадку готовятся занимать другие команды. Самого Ойкаву немного рвут на части поздравлениями и восхищением, и только Ивайзуми его вытаскивает из радостного буйства. Ойкава счастливый, но у него не закрылись ещё все гештальты сегодняшнего дня. Так случается даже после победы, если какие-то гештальты у тебя непосредственно в этот день и возникают. Карасуно грузятся в автобус — в меру мёртвые, даже неуёмный десятый номер Хината Шоё насупленный и притихший, наверняка гоняет в голове какие-то обещания самому себе уже завтра быть в сто раз лучше, чем сегодня. Тренер их подгоняет, рядом с тренером стоит другой очкарик, низенький, не из команды, и неловко улыбается своим таким же неловким подбадривающим словам. Ойкаву первым замечает Хината. — Эй, ты поглумиться пришел, что ли?! — мигом вспыляет тот и смешно трясёт кулаком в сторону Ойкавы. — Я… да я… Мы!!! Кагеяма..! Сокрушим тебя ещё. — Посмотрим, — хмыкает Ойкава и давит в себе желание насмешливо похлопать Хинату по макушке. — Тобио-чан, не вешай нос. Он улыбается Кагеяме и одновременно отчаянно рыщет глазами по толпе игроков. Страшно, что опоздал. Страшно, что нужный человек уже в автобусе и Ойкаве придётся ждать неизвестно чего. Страшно то ли того, что гештальт выгорит, то ли что никогда не закроется. — Сугавара-сан? — вопросительно-официальным, таким не свойственным себе тоном, спрашивает Ойкава поверх головы Хинаты и мимо злобного лица Кагеямы. Номер 2, Сугавара Коуши, находится поблизости от тренера и того неловкого очкарика. — Суга? — обращается к нему капитан Карасуно с ещё более удивлённым вопросом, чем произнес сам Ойкава. Суга-саааан, орёт сбоку их либеро, ещё ниже Хинаты, и, кажется, сам Хината орёт ещё что-то. Ойкава разводит руками: — Сугавара-сан, ненадолго. Сугавара отделяется от своей толпы и снова улыбается ему своей такой искренней улыбкой с десятью доньями. Просто каждое из них очень настоящее, очень искреннее, не подкопаешься, и это видимо такой способ быть неуловимо хитрым — иметь множество разных слоёв открытой честности, которые вплетаются один в другой так, что не разберёшь, какой из них сейчас главный. Сугавара кивает Ойкаве, а потом оборачивается и машет своим: — Я как-нибудь догоню. — Автобус едет в одну сторону, — мрачно сообщает тренер, но Сугавара только смеётся: — Может быть, Ойкава-сан выдаст мне билет на линию Аоба Джосай. — Тоору, — говорит Ойкава, когда Карасуно, подавленные поражением и шокированные кражей вице-капитана, благополучно покидают двор стадиона в автобусе, который уже не вернётся сюда за Сугаварой. Сугавара чуть поднимает брови, не понимая, о чём речь. — Меня зовут Тоору, — говорит Ойкава. Наверное, он звучит чуть злее, чем хотелось бы ему самому. Сугавара, вероятно, и не заметит таких оттенков, Ойкава всё-таки тоже мастер завернуть всё в свою личную особенную хитрость, но сам себя он сейчас не одобряет за самую малость слишком напряжённый тон. Сугавара, просто Суга для Карасуно, ничего не отвечает. Он только щурится вдаль дороги, куда уехал автобус. Ойкава обещал — ненадолго. Ненадолго что? — Не думаю, что ехать с Аоба Джосай тебе хорошая идея, — говорит он. Сугавара согласно кивает. — Мы можем дойти пешком? Стадион настолько на выселках, что и думать о таком нелепо, не то что вслух предлагать. Куда вообще можно идти по местным сельским дорожкам. — Километров семь до следующей подходящей остановки, — Сугавара вытягивает руку вперёд, что-то сверяя с линией горизонта. Сумка у него висит на локте, как невесомая. — Пошли. Ненадолго, обещал Ойкава. Ойкава не обещал сдержать обещание. Сугавара как будто бы не против ему подыграть. Удивительно, как легко фамильярничать с теми, кого ты не любишь и кто тебе, честно признаться, не слишком-то интересен вне волейбольной площадки и без мяча в руках. Тобио-чан. Ушивака-чан. С теми, к кому ты привык как к самому себе, тоже легко. Ива-чан. Иваизуми, наверное, его обыскался. Ойкава громко охает и лезет за телефоном, предупредить, чтобы его не искали и не ждали и вообще не волновались. Восемь неотвеченных звонков, конечно же, и одно сообщение с исключительно нецензурным текстом на тему, куда сбежал Ойкава в автобусе Карасуно, а то его видели рядом с таковым. — Ива-чан думает, что я уехал с вами, — сообщает Ойкава, пока ожесточенно строчит ответ. Сугавара пожимает плечами: не так уж и далеко ушёл от истины, будем честны. Не уехал, так ушёл, и не со всей Карасуно, а с одним из них, но это же частности. Смысл уловился верно. Ойкава жалуется, что ещё неизвестно, за кого Иваизуми волновался, пока писал и трезвонил, за своего потерянного капитана или за Карасуно, которым воображаемый Ойкава мог бы насолить вне матча. — А ты бы мог? — У Сугавары мягкий голос. Мягкий и хороший, именно таким склеивать команду воедино. Наверное, даже если Сугавара будет кричать на своих, им покажется, что они услышали что-то очень доброе и нужное для себя. — Нет. У Ойкавы много принципов. Он может изводить Кагеяму на эмоции без конца и края, но это всё равно про игру, а издеваться над командой противника — это как вообще так. Особенно если они проиграли и проиграли достойнее некуда, в борьбе скорее на выносливость и внимательность. Или возможно на сыгранность. Общую сыгранность, а не только девятого номера гениального Кагеямы с десятым номером гениального Хинаты. Ойкава рад, что ему не надо ждать следующего раза для продолжения турнирной борьбы, но, вероятно, когда следующий раз таки случится, Карасуно придётся бояться немного больше, чем сегодня. И совсем не из-за того, что гении всегда на шаг впереди тебя. — Тебе не обидно так мало быть на площадке? Сугавара поворачивается вплотную к нему, опять такой светлый и улыбчивый — теперь на фоне ярко-голубого неба. Скоро, наверное, солнце пойдёт к закату, а пока что вокруг круглого лица Сугавары небо, которое где-то на уровне рукавов футболки смыкается с идущими по сторонам дороги дальними-дальними полями. Небо тёплое и радостное, ещё не зноит болезненно жарким летом. Ему подходит. Ойкава, понятное дело, куда более вредный, чем Сугавара и чем сегодняшняя погода. — Мне совсем не обидно. Я очень хочу играть, но это другое. Понимаешь? Не понимает. Ойкава почти ударил Кагеяму в своё время, и такую вспыльчивую острую боль он, разумеется, перерос, но нисколечко не приблизился к сугавариной доброте во имя команды как целого. Ойкава не считает себя единственно важным. Играют шесть человек, вот это всё, но одним из шести же обязательно должен быть он, и он должен быть невероятно полезен всей шестёрке. Должен быть незаменимым, что ли. Должен. Обязан. — Совсем не понимаю, — Ойкава закладывает руки за шею сзади и улыбается тягучей, сладкой улыбкой. Такая, чтобы специально для врагов, и сейчас она не про Сугавару, а про Кагеяму и про Ушиваку и про других чертовых гениев. — Какой-то первогодка тебя обошёл на повороте. — Он так много с меня снял ответственности, — Сугавара становится чуть серьёзнее. — И много мне показал, что я не знаю про игру. И про себя тоже. Семь километров по кривой. Непонятно, как Ойкава потом попадёт домой, если они свернут в сторону Карасуно. Или как домой попадёт Сугавара, если направиться до районов Аоба Джосай. Сколько они уже прошли, два? Три? Нет, точно не три, это была бы почти половина, а половина — это так много, и они абсолютно точно не могли так много уже пройти, им ещё долго-долго шагать. Бесконечно долго. Может быть, если семь километров по кривой растянуть на вечную вечность, Ойкава его разгадает наконец. Говорят, что железная стена — блокирующие у Датеко. Ха. Они просто с Сугаварой Коуши не разговаривали и не пытались пробиться сквозь его честные, искренние, открытые улыбки к тому, что он чувствует за каждой из них. Ойкаве кажется, что он чистит луковицу: снимаешь слой, а под ним ещё слой, а под ним ещё, и слои никогда не кончаются, сердцевинки просто нет, и только плакать хочется от каждого нового слоя. У Сугавары нет сердцевинки, потому что он весь сердце, так-то. У него нет никакого "настоящего его" внутри, потому что он весь настоящий. Просто показывает очень мало и исключительно так, как сам захочет показать. Ойкава говорит ему про то, как растерялся, оказавшись не против Кагеямы, и Сугавара рассказывает, как они все растерялись, столкнувшись с Ойкавой впервые ещё на том тренировочном матче. Они долго говорят — Ойкава даже не знал, что умеет столько разговаривать без ужимок. В горле становится сухо, и он достаёт бутылку с водой, прихваченную ещё на стадионе. После воды начинает хотеться есть. — У меня был никуман, — Сугавара вытаскивает пакетик со дна сумки бережно, как будто там последний никуман земли. Достаёт булку и разламывает пополам. — Ойкава-сан? — Тоору! — Ойкаве уже даже наплевать, если он выявит свой сердитый драматизм на поверхность. — Су~гава~ра-чан. Булку он берёт и стремительно запихивает в рот. Кажется, у него были два йогурта, которые с утра подарили фанаточки, и он может сделать Сугаваре любезность в ответку. — Су~~~га-чан. — Звучит очень странно, — Сугавара тоже соглашается на его йогурт. — Спасибо, Ойкава-сан. — Тоору. Меня зовут Тоору. — Тоору-кун. Ойкава прячется за йогуртом. Фамильярничать обычно очень легко, а с Сугаварой очень сложно, потому что тот категорически не хочет делать этого сам и так настаивает на том, чтобы держаться в рамках стандартного "Ойкава-сан". Они одного возраста, и им обоим не по пятьдесят лет, и они не такие уж важные цацы, чтобы вежливничать друг с другом всю дорогу. Уж на четвёртом-то километре можно запомнить, что Ойкаву зовут Ойкава Тоору? И что ему нравится, когда говорят Тоору-кун. — Тебя же мне не Коуши звать? — хмыкает Ойкава и повторяет, прикладывая ладони к щекам как можно умилительнее: — Су~га-чан. — Даичи зовёт иногда, — Сугавара улыбается в ответ, и на слове "Даичи" как будто даже можно попытаться поймать какое-то однослойное выражение лица, без секретов и надстроек. Просто рад, что в его жизни есть Даичи и что они достаточно близкие, чтобы звать друг друга так. — Даичи это же ваш капитан? Савамура? — Ага, — Сугавара смотрит на дорогу, немного вниз, а не вперёд. Совсем не смотрит на Ойкаву. — Он мой лучший друг, так что. Как будто немного смущается, когда такое ему говорит. Про своего лучшего друга Даичи своему непонятно кому, потому что едва знакомому, Ойкаве. Ойкава ловит себя на мысли, что хочется тоже быть лучшим — для Сугавары сейчас. Не лучшим другом, конечно, нет у него целей кого-то выжимать и выталкивать из чужой жизни. Лучшим противником? Лучшим капитаном другой команды? Лучшим связующим в префектуре? Сугаваре же наплевать на такие ранги, сразу видно. Просто лучшим. Лучшим Ойкавой Тоору-куном. Ойкава перебирает именования, пока они идут и пьют каждый свой йогурт. — Суга-чан. Су-чан. Коуши-кун. Нет, Коуши-чан. Ко… чан. Ко-чан! Сугавара не обижается и на него тоже за все эти издевательства над своим именем, фамилией, прозвищем. Не просит его так не называть, как делает Ушивака всякий раз, когда слышит к себе наигранно-милое "Ушивака-чан". Не возвращается и к своему строгому "Ойкава-сан". Это хорошо, что не возвращается, думает Ойкава. Наверное, если бы после "Тоору-кун" он опять услышал такое, то стало бы холодно прямо посреди прогретой летом дороги. Как окатило водой в душе, в котором до тебя Иваизуми весь бойлер использовал. От формального обращения веет такой же мокрой и противной прохладой. — А тебя все зовут Тоору? — спрашивает Сугавара с таким же неподдельным интересом, как и про всё остальное, что они говорят. Всегда ли он такой, думает Ойкава. Все ли вопросы он так задаёт. Он, конечно, этого не узнает пока что. Недостаточно одного дня, даже такого нарочито растянутого, чтобы взломать Сугавару Коуши полностью. — Ну, бывает. — Ойкава иронично высовывает язык, будто это помогает ему думать. — Ива-чан зовёт так иногда. — Это же Иваизуми? — возвращает ему Сугавара ранее брошенный мяч про Даичи. — Твой лучший друг? Хватит ли Сугаваре Коуши одного дня и семи километров в нём, чтобы взломать Ойкаву Тоору. — Ага, — не без гордости заявляет Ойкава в ответ. — Но большую часть времени он зовёт меня Мудак Ойкава, что-то такое. — Его можно понять, — тихо-тихо говорит Сугавара, и у Ойкавы внезапно пылают уши от осознания, что это Сугавара шутит с ним колкостью, не пытается обидеть нисколько, скорее просто внезапно берёт и разделяет их инсайдерскую шутку с Иваизуми, и в этой инсайдерской шутке Сугавара всё равно ощущается своим, пусть даже с Иваизуми Ойкава её шутит годами, а про Сугавару только сегодня узнал, как того зовут. Наверное, бывают такие люди, у которых связующий — не столько их роль в команде, сколько по жизни. Или бывает один такой человек, Сугавара Коуши. — Эй! — выкрикивает Ойкава, и Сугавара со смехом бросается от него прочь по обочине. Ойкава бежит за ним. — Тоору-кун! — сносит ему беговым ветром в лицо. Сердце колотится как бешеное. Ойкава и не знал, что можно так запыхаться, пробежав всего ничего. Он же просто запыхался, правильно? Устал после матча, вот и выбивается из сил быстрее обычного. Сугавара останавливается, Ойкава врезается в него, толкает в траву и падает рядом. Он смотрит на солнце, пока глаза не начинают болеть, смеётся (а Сугавара рядом смеётся с ним в унисон) и слушает, как сердце стучит. Скоро успокоится. Скоро закончится дорога. Ойкава Тоору никогда не знал, но он любит ходить семь километров от стадиона до городка, есть с Сугаварой никуман пополам и не понимать, как тому не обидно, что он столько времени сидит на скамье. Ойкава Тоору хотел бы понять. — Пойдем дальше? — говорит Сугавара. Он поднимается, отряхивается от пыли и протягивает Ойкаве руку. Ойкава хватается за его ладонь. Глупые глупости какие, будто они по скалам лезут, а не встают с обычной примятой придорожной травы. Он же спортсмен, сам бы не встал, что ли. Идти остаётся в самом деле мало, даже закат таки не наступает прямо перед ними. В самом деле скоро заканчивается совместная часть пути, и Ойкаве жутко неловко говорить — я бы дошёл с тобой и дальше, мы не договорили. Он же обещал ненадолго, а ненадолго вышло явно только в его понимании. Есть ли то расстояние, про которое он подумает, что оно слишком длинное, чтобы идти его бок о бок с Сугаварой, есть ли то время, когда он решит, что они слишком долго болтали. Есть ли тот момент, когда Ойкаве могло бы показаться, что они договорили, больше говорить нечего. — Удачи в следующем матче, — очень серьезно говорит Сугавара. Он даже слегка поднимает ладонь, будто собирается и Ойкаву хлопнуть по плечу своим доброжелательным напутствием, как раньше сегодня сокомандников. Но не хлопает, колеблется какое-то жалкое мгновение и быстро опускает руку. Достаточно быстро, чтобы выглядело, что вроде как и в мыслях ничего такого не было. Ойкава не отвечает ничего, а потом весь сияет лицом в Сугавару ярче сумеречного солнца: — Я тебе напишу, как мы сыграли! И Сугавара улыбается ему в ответ чем-то похоже на то, как он улыбался, когда говорил про Даичи. Про лучшего своего друга Даичи. Быть лучшим Ойкавой Тоору. Ойкава ему сам вбивает в лайн свой контакт под именем "Тоору-кун ^^" и пристально следит за тем, как Сугавара отправляет тестовый стикер в диалог. Он напишет, он ему обязательно напишет. Себе сохраняет сначала как "Номер 2, Сугавара Коуши", потом не понимает, кого он пытается обмануть, и пишет "Карасуно Ко-чан". Сугавара этого не видит, да и ладно. Что видит Ойкава, когда Сугавара ему напоследок машет рукой и снова улыбается, улыбается, улыбается без конца — у Сугавары под глазом родинка, маленькая, тёмная, хорошая родинка. Движется легонько, когда Сугавара улыбается шире, а потом становится серьёзным. С Ойкавой никогда так раньше не было и он не знал, но он так хочет поцеловать чужую родинку под глазом. Чтобы легко-легко, а потом Сугавара, Суга, Ко-чан, ему близко улыбнулся в ответ самой тёплой, единственной улыбкой. Только для Ойкавы. Ойкава Тоору не любит гениев. А Сугавару Коуши — любит.