Семь километров по кривой

Аоба Джосай проигрывает Шираторизаве. Ойкава проигрывает Ушиджиме. Как говорится, выбор за вами, как хочется, так и назовите. Ойкава, конечно, не считает себя главным на площадке, вот уж что ему всяко никто не сможет в вину поставить, сколько бы там Кагеяма ни распинался своей команде про Великого короля. Умора одна, честное слово. Он твёрдо знает, что он не один и что он только часть целого, а борется — целое. Один Ойкава не соперник не то что Шираторизаве, он не соперник даже самой слабой команде страны. Он же всего одна шестая, и то это если исключительно считать единовременно находящихся на площадке игроков. Одну шестую с командой не сравнишь. Но одну шестую с одной шестой вроде бы уже и можно. Поэтому Аоба Джосай проигрывает — Шираторизаве. Ойкава проигрывает — Ушиджиме. Снова. Он злится и расстраивается, и руки зудят проигрышем каждый раз, когда Ойкава берёт в них мяч после этой игры. Само ощущение в пальцах словно стремится лишний раз выкрикнуть в него изнутри — ты проиграл, ты злой и расстроенный, злись и расстраивайся дальше, потому что ты проиграл. Ойкава тренируется. Ойкава злится. Ойкава пишет Суге о том, как проиграл Ушиджиме, ведь он же обещал рассказать сам. Мечталось, конечно, отписаться о том, что Аоба Джосай сломали систему и обошли Шираторизаву, но что уж — не было обещания рассказать результат, только если тот будет удачным. Он пишет Суге, получает сообщение в ответ. Радуется. Ойкава проигрывает Ушиджиме — и радуется. Не проигрышу, понятное дело, странно было бы вообще объяснять отдельно, что проигрышу радоваться не будешь никак и никогда, но всё равно удивительно радоваться вообще чему бы то ни было сразу после неудачи. Раньше казалось, что в Ойкаву просто не влезло бы в таких случаях ничего, кроме грусти и озлобленности. Но, наверное, раньше просто было не нужно чувствовать ничего другого. Ойкава пишет Суге не только про игру. Потом тоже пишет, потому что ему нравится радоваться и потому что нравится, как “номер 2, Сугавара Коуши” окончательно превращается в Сугу у него в голове. Нравится становиться ближе, нравится надеяться, что не только ему самому это видится именно так. Слишком часто писать всё равно не выходит — много дела, мало видимых поводов. Ойкава бы был не против и без повода написать, если честно, но возможно ступеней на дороге, по которой он сейчас идёт, должно быть много и идти по ним надо медленно. Следующая ступень будет немного попозже. — Ива-чан. Голос Ойкавы отлетает от потолка пустого зала не хуже, чем мяч с рук при подаче. Это самая лучшая часть тренировочного дня — когда мышцы уже страшно ломит от долгой практики, но они остаются вдвоём с Иваизуми, отправив всех по домам, выпросив ключ у тренера самым что ни на есть священным обязательством закрыть дверь накрепко и непременно подёргать её напоследок. Остаются вдвоём просто покидать мяч друг другу через сетку, ничего особенного, но без такого финала тренировка не тренировка. Ойкава пропускает лихую подачу. — И~ва-чан. — На мяч бы смотрел, — кричит ему Иваизуми, и теперь уже его голос ударяется об потолок. — Чего тебе? Иногда Ойкава думает, что любит волейбол не только за волейбол, а ещё и за Иваизуми, которого бы без волейбола с ним не было. В обратную сторону не работает — Иваизуми он любит просто так, ни за что, самого по себе. — Ива-чан, а у тебя уже была первая любовь? Ойкава разбегается и со всех сил ударяет в прыжке. Иваизуми ничего не отвечает, но отбивает круто, и Ойкава бежит почти через всю свою половину, чтобы удержать мяч за собой. Он повторяет вопрос ещё раз, потом ещё, и ещё, на разные лады, и когда уже они в раздевалке обтираются каждый своим полотенцем, Ойкаву никак не угомонить. Иваизуми чересчур резко бросает полотенце в сумку: — Да что ты докопался с этой хернёй? — Ну Ива-чан, — Ойкава тянет плаксиво уже на улице. Темно, не жарко, тишина мёртвых улочек звенит в ушах. — Ну я могу с лучшим другом по душам поговорить? Иваизуми на него смотрит сверху вниз, снизу вверх, как будто расчитывает найти в Ойкаве что-то, чего никогда ещё не видел за все годы совместной учёбы и таких же совместных тренировок. Они же правда то самое, что называют не разлей вода, вместе чуть ли не каждый день с утра до вечера. Ойкава плохо представляет, как может быть по-другому. Для Суги Савамура Даичи — то же самое, или они как-то иначе умудряются дружить? — У тебя что, есть душа? — с очень искренним и очень глубинным подозрением спрашивает Иваизуми. Тишина окружающего мира перестаёт звенеть в ту же секунду, потому что Ойкава орёт обиженной чайкой и пытается дотянуться до Иваизуми растопыренной пятерней, но у того рефлексы оказываются быстрее. Откуда-то берутся силы на то, чтобы стрелой пронестись до ближайшего поворота, а оттуда уже стянуть с ноги кроссовок и шмякнуть его чётко Ойкаве в плечо. Точность паса не пропьёшь. — Если у тебя действительно всё-таки есть душа, — ухмыляется Иваизуми и нарочно заламывает Ойкаве руки за спину, чтобы не протестовал, — ты мне купишь удон? С креветкой. Ойкава показывает ему язык, но это скорее знак капитуляции и согласия, чем слабая попытка слиться. У него самого скоро будет голодный обморок (ну, вряд ли, конечно, но Ойкава честно любит преувеличения всегда). В прошлый раз покупал Иваизуми, так что в принципе всё честно выходит, и если Ойкава его сейчас накормит, то у того не будет моральных прав отпираться от ответа на так и не обсужденный вопрос. Ойкава пристаёт снова, грозится спереть креветку себе, и пока Иваизуми держит оборону палочками вокруг тарелки, тот наконец раскалывается: — Нет, нет, не было ничего, не знаю, как, только отстань от меня, можно я просто поем, не мельтеши. Нет. — Не влюблялся, то есть? — снова повторяет Ойкава. Иваизуми на него опять смотрит настолько подозрительно, как только может, и мотает головой. Ответить вслух ему сейчас сложно: жуёт, даже довольно торопливо это делает. Наверное, чтобы Ойкава не успел его объесть, но у того сейчас и своя-то плошка стынет от болтливого возбуждения. С другой стороны, чужой заказ всегда вкуснее. — Если скажу, что я уже да, то мы можем считать, что я тебя обогнал и победил и могу всё-таки забрать креветку? — Нет, — Иваизуми суров и краток, но не настолько, чтобы после “нет” ещё не добавить в Ойкаву умеренно цензурную реплику, рекомендующую сосредоточиться на собственной еде. Ойкава всё-таки слушается. Он не рассказывает Иваизуми про то, что это именно Суга, вообще не рассказывает ничего, могущего намекнуть на персонификацию своей влюблённости, но если бы Ойкава не рассказывал ему ничего, то наверное в него бы всё-таки перестало влезать месиво эмоций. Потому что да, он по-прежнему злится, и расстраивается, и со всей силой мечтает обыграть Ушиджиму в следующий раз, но только следующего раза ещё поди дождись, и неуёмное нетерпение тоже приходится чувствовать. Такой себе кипящий котёл внутри, сложно пропускать его исключительно через себя. А ещё — ещё Ойкаве по секрету от самого себя хочется быть уверенным, что если Иваизуми однажды тоже влюбится, то он ему тоже что-нибудь расскажет, пусть даже и не так взвинченно-эмоционально, как выходит у него самого. Иваизуми другой. Иваизуми будет проходить через всё это по-другому. Пусть только не скрывает от Ойкавы, как оно будет. После семестровых экзаменов они сидят на траве у школы, или точнее — Ойкава сидит, обняв коленки, задумчиво стирает щёку о грубоватую ткань джинсов, а Иваизуми полутрупом лежит рядом с закрытыми локтём глазами, умирая от жары. Он всегда в самый солнечный пик немного мёртвый, оживает только если притаранить стаканчик со льдом из столовой или комбини. В стаканчики из комбини предполагается наливать напитки, но Иваизуми предпочитает просто вывернуть все льдышки на себя сверху. — Знаешь, как это, вот я тут сижу с тобой и мне интересно, что в этот же момент происходит совсем в другом месте с совсем другим человеком? — Нет, — отвечает Иваизуми, не убирая локоть и тем более не открывая глаза. — Но прозреваю у тебя долбаных бабочек в желудке. Ойкава жестами выманивает столовский какигоори у первоклассника и переворачивает его прямо над Иваизуми. Ты ёбнутый, вопит тот на всю школу, ты что, не догоняешь, что там хренов сироп. Ойкава закрывает не успевшему отойти на безопасное расстояние первокласснику уши. — Ива-чан, — с искренним упрёком в голосе произносит он. — Тебя же слушают. Иваизуми говорит, что если Ойкаву так переполняет от влюблённости, что он это выплёскивает на несчастных окружающих (конкретно, на одного несчастного и очень терпеливого Иваизуми Хаджиме), то у него должно быть дофига энергии, а если у него дофига энергии, то он без труда сделает пару кругов подбора мяча и вообще может тренироваться даже дольше, чем раньше. Ойкава сбивается со счёта, сколько раз он драматично закатывает глаза от сведения его душевных метаний к таким простым и земным вопросам, но на самом деле это правда. Весь клубок эмоций внутри только подстегивает. Злиться — полезно, это ещё самый первый тренер говорил, и расстраиваться — полезно, это Ойкава вывел сам для себя, но оказывается, радоваться и замирать от одного простого уведомления тоже полезно. На злющей тяге бьёшь сильнее и точнее, на расстройстве всегда уговоришь себя пробежать лишний круг, а на радости — на радости реально летишь в прыжке, это не сказки. Возможно, Иваизуми был правдивее, чем казалось сразу, когда говорил про долбаных бабочек. Суга в лайне рассказывает, что Кагеяма завалил экзамены. Не только он, понятное дело, но кажется, он завалил хуже всех, и это ужасно смешно. Ойкава вспоминает историю из средней школы — как учитель английского долго и нудно объяснял Кагеяме, что даже если тот двадцать раз за игру возопит английские волейбольные термины, то это невозможно засчитать за пересказ топика “моё хобби”. Хочется рассказать вслух. Хочется вслух сказать — Ко~~~чан. В голове про себя он Суга, вслух хочется говорить совсем максимально дурацкое, потому что так наверняка никто ему не говорит. Хочется держать за руку. Ойкава лежит у себя в комнате на кровати и держит телефон на вытянутых руках, печатает ответы. За дверью разговаривают родители, и на каком-то мамином громком “Тоору” он роняет телефон себе на нос. Ничего особенного, кажется, про него не говорили — просто про экзамены, а у него-то с этим, в отличие от гениальнейшей надежды всея волейбола Кагеямы Тобио, всё в порядке. Так что роняет, получается, совсем зря, только нос теперь болит ужасно и страшно, не отправил ли ноющий нос какую-нибудь отсебятину. К счастью, всё же нет. Суга пишет — поедем в тренировочный лагерь в Токио. Ойкава чуть не роняет телефон снова, и только новый приступ боли в переносице его удерживает от этой неосторожности. Буду скучать~, выпаливает он бездумно и мигом зажмуривается от ощущения, что сейчас попытался перепрыгнуть через десяток ступеней сразу в какую-то совсем неизвестную неизвестность. Хотя ну что такого? Ну правда? Ну ничего особенного не сказал? Ойкава приоткрывает один глаз, видит уведомление, но не тыкает пальцем в символ на экране. Приоткрывает второй глаз, зажмурив первый снова. Переворачивается на живот. Зачем-то смахивает уведомление и вместо чтения пришедшего от Суги лезет в диалог с Иваизуми — полный коротких сообщений по делу и разномастных эмотиконов (в основном обиженных либо умоляющих от него самого, а также угрожающих уже от Иваизуми). С Иваизуми они не особо прям болтают в переписках — нафиг надо, если всё можно сказать лицом к лицу, так что чат скорее становится функциональной подпоркой. С Сугой это как будто живая, осязаемая ниточка обратно в тот день, когда семь километров от стадиона вдоль полей. Этот лагерь на три дня всего, Тоору-кун. Простой короткий текст, смеющийся стикер (Ойкава очень живо воображает, как Суга так бы смеялся живьём). И вдогонку — я тебе и оттуда так же напишу. Бабочки. Бабочки реально существуют. Иваизуми, откуда ты вообще можешь это знать, если ты ещё сам ни во что вляпаться не успел. Ойкава мысленно делает себе зарубку в голове подсмотреть любимые тайтлы в манга-приложении у Иваизуми на телефоне. Очень даже любопытно, сколько там на самом деле обнаружится романтического сёдзё, про которое тот никогда не упоминал. Напиши, требует Ойкава в ответе, как будто Суга ещё не успел ему пообещать это первым. На самом деле что пообещал — очень здорово, что напишет — ещё более здорово, лагерю в Токио Ойкава немного завидует, но хрен бы с ними, пускай тренируются, им больше надо, чем Аоба Джосай. Он себе спуску не даст и здесь, у себя дома, Иваизуми иногда даже специально запускает мяч ему в лоб, чтобы хоть как-то охолонуть и вынудить сделать перерыв. Это всё понятно. Непонятно, почему они ни разу не видятся, пока как будто бы ближе друг к другу, чем расстояние от Мияги до Токио. Потому что очень заняты, думает Ойкава, ловя мяч на тренировке. Потому что всё-таки Карасуно далеко от Аобы. Потому что помимо волейбола у всех третьегодок сейчас в спину дышат экзаменационные оценки. Суга, наверное, хочет в какой-нибудь хороший университет. Ойкава хочет… Ойкава не знает, чего хочет. Где-то в глубине души сидит мечта продолжать играть после школы, уже всерьёз и на крупных соревнованиях, но кто ж его возьмёт, если он не гениальный и даже сквозь Ушиджиму прорваться не может. Проще делать вид, что будущее слишком туманно и загадывать он не готов, чем сознаться в реальном желании. Проще ничего не говорить, чем сказать напрямую — на самом деле я не буду скучать, когда вы поедете в Токио, потому что я скучаю уже сейчас и хочу снова долго идти с тобой пешком, говорить обо всём и ни о чём и пытаться узнать тебя лучше. И конечно, если так и продолжать, то можно сколько угодно цепляться за ниточку периодических бесед в лайне, но ни на шаг к истинному пробитию железной стены Сугавары Коуши не приблизишься. Если не задавать прямых вопросов, то ответов не получишь никогда, запутаешься и заблудишься. Бесцельные вопросы на обход ведут к таким же обходным ответам ни о чём, и продираясь сквозь них, только запутываешься сам не только в ответах, которые дают, но и в вопросах, которые ставишь сам. Семь километров по кривой — работает, но только потому что шли вперёд и потому что с самого начала прямо согласились идти. Семь тысяч вопросов по такой же кривой — не сработает никогда, если не договориться о прямых ответах. Но на кривые вопросы прямых ответов не бывает. Особенно от таких, как Суга. От таких, как он сам, Ойкава Тоору, тоже. За исключением того, про Токио и скучать, они оба ничего не говорят друг другу про себя простого и понятного, и тем самым видимо похожи больше, чем Ойкава бы хотел. Не потому что ему не нравятся схожие с ним люди, не потому что непохожих куда проще зацепить всякой ерундой. Потому что он не знает, как можно было бы раскрыть его самого. Ойкава Тоору не знает, где ключ к Ойкаве Тоору, и внезапно такое незнание становится самой дурацкой помехой на пути к Сугаваре Коуши. — Сядь на лавку и сиди, — Иваизуми буквально притаскивает его за шкирку отдыхать после пяти сетов подряд. Ойкава готов был бы и дольше, но спорить с Иваизуми на такие темы правда себе дороже. Он снимает блокировку с телефона и отстранённо листает ленты — фейсбук с постами сестры о племянниках, школьный сайт, городские новости. Ничего не видит, ни на что не отвлекается, всё равно мучительно прокручивает в голове только способы, как их команда могла бы обвести Шираторизаву в другой раз. Иногда кажется, что он не дождётся никогда — не выигрыша как такового, а просто следующего раза. Так давно уже был матч, так нескоро будет снова. Ойкава вешается Иваизуми на плечо и ноет, что он состарится и умрёт, а следующий этап отборочных так и не начнётся. — Значит, у тебя много времени на освоение новых скиллов, — Иваизуми толкается плечом под его весом. Как будто бы пытается сбросить, могут решить люди со стороны. Устраивается поудобнее, чтобы им обоим было комфортно сидеть, знает Ойкава. — Будешь как старый Укай из Карасуно. — Карасуно в Токио, — зачем-то информирует его Ойкава. — В тренировочном лагере. Иваизуми не говорит ничего, уходя в свой собственный телефонный мир. Ойкава фыркает, надувая губы ему в предплечье, и следует примеру. Лайн пиликает — фотка, Карасуно на фоне Токийской башни. Токийская башня выглядит супер, отвечает Ойкава. Суга в ответ шлёт кучу хохочущих стикеров, а потом объясняет, что это обычная линия электропередач. Все местные команды над ними ржут, когда они считают, что увидели Токийскую башню. Ойкава так хорошо, мучительно хорошо, невозможно хорошо представляет, как Суга бы смущённо улыбался, если бы рассказывал ему живьём. История смешная, но неловкая же, как её пересказать без смущения. Как так может быть, что он может нарисовать себе в голове картинку настолько ярко, хотя по сути ничего и не было с того дня после победы Аобы Джосай и его кражи Суги прямо от автобуса. Я бы тоже попался, честно говорит он. Возможно, очередной шаг на пути к тому, чтобы в принципе говорить прямо и научиться открывать себя, чтобы открыть другого, это быть честным тогда, когда быть честным значит быть дурацким и смешным. Ойкава же на самом деле никогда не хочет быть таким почти ни с кем, кроме Иваизуми, в общем-то. Он может корчить рожи, но это же всегда скорее — про насмешку и про превосходство, а не про то, что глупым будет выглядеть сам Ойкава. С Сугой не страшно. Наверное, тому виной то самое его уникальное умение быть хитрым, нагромождая десять слоёв пресловутой искренности, и одновременно умение сказать каждому в команде то, что тому надо услышать. Обязательно ли ради того, чтобы слышать от него такие слова, надо быть частью Карасуно. Частью команды, за которую играет Суга. Может ли случиться, что он их говорит просто от себя — просто кому-то, а не потому что вице-капитан и площадка и игра и иначе не победить. Аоба Джосай играет ещё пять сетов потом, и полотенце Ойкавы по окончанию тренировки можно выжимать часами, как и его самого. Тренер с большим сомнением снова оставляет им с Иваизуми ключ, чтобы они как всегда немного покидали друг другу. У Ойкавы почти что наглухо отбиты ладони, но он скорее удавится, чем оставит себя без необходимого завершения. Иваизуми, по счастью, тоже иначе себе финал тренировок не представляет. Они выходят в темноту, куда более жаркую, чем в начале месяца, и очень, очень влажную после прошедшего за время тренировки дождя. На Ойкаву как будто снова налепляется вся та влага, которую он так долго и старательно вытирал с себя в раздевалке. Иваизуми бухтит что-то про то, как хочется пить, так что Ойкава лезет за бутылкой воды в сумку — не глядя, глядит он сейчас в телефон с новым уведомлением. Завтра возвращаемся, говорит Суга. А попозже поедем уже надолго, прям всерьёз. Ойкава думает, смотрит, ещё думает, слушает, как Иваизуми глотает воду крупными глотками. Может быть, в следующий раз мне правда будет, о чём скучать, наконец набирает он в ответ. Поймёт-не поймёт, поймёт-не поймёт. Такой, конечно, способ сказать — давай всё-таки как-нибудь увидимся. Очень уж именно Ойкавы Тоору способ. Давай, говорит Суга. Ойкава отбирает у Иваизуми практически опустошённую бутылку, смотрит в высокое-высокое небо и думает — есть плюсы в том, чтобы быть похожими в своей непрямоте. Чужую непрямоту всегда понимаешь лучше.