To throw a Hail Mary

Лютик едва не уходит. Он знал, что с появлением Йеннифэр всё изменится в худшую сторону. Когда они вдвоем с Геральтом, Лютик может хотя бы иногда надеяться, воображать, что в какой-нибудь параллельной вселенной его чувства окажутся взаимны. Но Йеннифэр — живое напоминание, что ему навсегда отведена роль лишь второй скрипки. В лучшем случае. Лютик старался закрывать на это глаза. Каждый раз, когда Геральт с томлением смотрел на чародейку и, невзирая на все его жалкие попытки обратить на себя внимание, всё равно возвращался к ней. Он мог лишь цепляться за мысль, что ничто не вечно, что Йеннифэр, как и всегда, уйдет и они снова останутся вдвоем. Но и этому не бывать. Глаза щиплет от слез, а в груди щемит. Лютик едва не уходит — ведь что может ждать его, кроме отказа? Стоило только объявиться Йеннифэр, как Геральт сразу же о нем забывал. Утомленный и уязвленный, Лютик правда хочет уйти, хочет, чтобы боль стихла. Он подумывает вернуться домой, что само по себе абсурдно. Лютик уже давно успел позабыть, что такое «дом» — он сам избрал жизнь, полную приключений, и не привык к спокойствию. Ближайшее, что похоже на «дом», — это мир и тишина, нарушаемая лишь его болтовней, когда они с Геральтом ставят лагерь либо бредут вместе с Плотвой. Большего и не надо. Он успокаивается и слышит, как внутренний голос шепчет: «Здесь. Твое место именно здесь». Лютик знает Геральта больше половины жизни и едва представляет своё существование без него. Прошло двадцать два года, как-никак. Именно поэтому в груди клокочет безудержная злость. Много воды утекло с тех пор. Лютик заслуживает куда большего. Если Геральт и правда хочет прогнать его, то пусть хотя бы удосужится расстаться как следует — затянуть долгий, душещипательный разговор, объяснить что да как и наконец поставить точку в их дружбе длиной в двадцать два года. Может, для ведьмака двадцать два года — всё равно что миг, но не для него. Он не уйдет так просто, не сдастся без боя. Не бывать этому. Направляясь к Геральту решительным шагом, Лютик собирается накричать на него — внутри бурлит ярость, а кулаки так и чешутся. Если Геральт считает, что может как по щелчку пальцев избавиться от него, сказав лишь пару грубостей, то ошибается. Лютик всякое слыхал по молодости, и, справедливости ради, ведьмаку ещё учиться и учиться. И сейчас он выскажет ему всё накипевшее… Только вот Геральт стоит, повернувшись спиной, и настолько напряжен, что любой другой решил бы, что тот готовится сразиться с монстром. Любой, кроме Лютика. Сцена до боли знакомая. Сдавливает грудь, и в голове Лютика остаётся лишь одна-единственная мысль: он не оставит Геральта. Потому что Геральт — одна из немногих неизменных, вечных вещей в его жизни. Лютик не хочет, чтобы всё заканчивалось именно так. Он делает первое, что приходит на ум. Нечто совершенно отчаянное, если не самоубийственное, с учётом возможного катастрофического исхода. Вместо того чтобы накричать, Лютик подходит ближе и, прижимаясь к спине Геральта, как можно крепче обнимает. Если Геральт разрубит его надвое за подобную выходку — то так тому и быть. По крайней мере не придется уходить на тот свет самому. Геральт не разрубает его надвое — напротив, замирает на месте, опустив руки по швам. Лютик же цепляется за него, надеясь, что этого окажется достаточно. — Что ты творишь? — в конце концов рычит Геральт, да только не возмущенно, а скорее ошарашенно. За столько-то лет знакомства не ошибёшься. Глаза Лютика лихорадочно горят, а в горле стоит раздражающий комок. Он ещё сильнее обхватывает Геральта руками, потому что едва ли навредит и потому что правда не хочет отпускать. Обниматься, конечно, несколько неудобно из-за меча на спине, но какая сейчас разница. — Ты — придурок, — первым делом говорит Лютик с легкой дрожью в голосе. — Может, ты и хочешь, чтобы я ушел, но я останусь. Тебе назло. — Он делает глубокий вдох, надеясь совладать с бушующими эмоциями, но тщетно. На глаза набегают жгучие слёзы. — Пожалуй, тебе не помешают объятия, — добавляет он, зная, что прав. Обычно Геральт ведёт себя столь несдержанно из-за боли — настолько сильной, что не представляет, как с ней справиться. — Придурок. Геральт мог бы избавиться от него. Давно мог запрыгнуть на Плотву и оставить позади, толком не попрощавшись. Мог уйти много лет назад, после их первой же встречи. Удрать в одиночку с утра пораньше, вместо того чтобы разбудить. Лютик не позволит Геральту безнаказанно посылать его на все четыре стороны и называть единственной причиной всех несчастий. Брехня собачья. И хотя на мгновение, когда Геральт выплеснул на него всю свою боль, Лютик искренне усомнился во всем, что когда-либо знал о себе, о них обоих… Он всё равно отказывается верить, что ведьмаку всё равно. Двадцать два года знакомства твердят об обратном. Геральт мог бы уйти в любой момент, а оттолкнуть сейчас — и подавно. Но он не вырывается и понемногу расслабляется, а затем обхватывает запястье Лютика. И, положа руку на сердце, если бы не произошедшее ранее, то Лютик разрыдался бы от облегчения. — Ты правда хочешь, чтобы я ушел? — наконец осмеливается спросить он, надеясь услышать, что буря уже точно миновала. Надеясь, что не придётся в одиночку удерживать их двоих на плаву. Геральт молчит, мучительно долго молчит, но не отстраняется. Стискивает руку Лютика ещё крепче и небрежно бросает: — Нет. Лютик вздыхает и растягивает губы в сдержанной улыбке, прижимаясь щекой к плечу Геральта. С души будто бы падает камень. — Хорошо, — бормочет он. — Иначе тебе пришлось бы сталкивать меня с обрыва. Лютик не рискует поднять взгляд, но хочет думать, что Геральт тоже улыбается.