The chaos is you. Paradise

Ты снова спросишь меня, что мной движет

Fortuna 812 — Black Water

Вторник. Ночь-раннее утро (03.00 АМ — 05.00 АМ)

От цыганского табора на северо-западе Лос-Анджелеса, скрытого от основной автомагистрали ухабистыми холмами, остались единицы полуразрушенных домов на колесах. В редеющей пожелтевшей траве остыл пепел костров как сигаретные ожоги на стенах. В пустынную местность не попадал прохладный бриз от океана. Поэтому ночью было душно и жарко. Теперь на местах бывшего цыганского табора, посреди покосившихся и вросших в землю фургонов, стояли палатки, а в круг — настоящий подбор машин. Такое количество спортивных автомобилей Шото видел разве что в видеоиграх. — Это место я нашла случайно, — произнесла Кеми, почувствовав интерес Тодороки. — Каталась от скуки по всему городу, а на автомагистрали съехала с дороги. Я тогда выпившая была, — хмыкнула она. Приветственно махнула мужчине, охраняющему своеобразный въезд на территорию временного прибежища. — Потом у меня спустило колесо, и я проторчала здесь всю ночь, запаски не было. Понравилось мне это место, в общем. Тодороки не без удивления заметил обычных девушек, взрослых людей и нескольких детей, бегающих вокруг одной из машин. — Это все твои люди? — лишь спросил Шото. Ответа не требовалось. Колонна машин, последними уезжающие из Лос-Анджелеса после встречи с Тараканами, остановилась вдоль остальных машин. Люди подняли головы, вскочили с мест. По полю пронеслись облегченные выдохи и крики, радостно встречающие Кеми и остальных живых спутников. Кеми прикрыла глаза. Не было заметно, что она разделяла всеобщую радость. Заглушила двигатель, натянула на лицо вымученную улыбку и вышла из машины к толпе, окружившей камаро со всех сторон. Шото помогли выйти из машины и довести до медпункта. Похоже, присутствующим было известно о встрече с Тараканами и, не задавая лишних вопросов, молча принялись за помощь. Шото, облокотившись о спутника, еле доковылял до лавки. Изрядно саднило в руках, груди, а плюсом ко всему начала гудеть голова. Тодороки сморщил лицо, прикладывая лед ко лбу: он решил больше никогда не вспахивать асфальт после вылета из машины. Второй раз такую поездку он точно не выдержит. Краем глаз увидел, как Саймона укладывают на кушетку. Из медицинской палатки Шото различал тяжелые вздохи и брань сквозь сжатые губы. Саймону пришлось куда больнее, чем ему. Жалость к парню врезалось в горло. А вместе с ней — уважение. Саймон видел Тодороки пару раз, но, не задумываясь, помчался вслед за ним без промедлений. Шото вытащил из кармана одноразку. Сделал затяжку и с грустью заметил, что она закончилась. Убрал обратно в карман, смотря на расходящуюся толпу вокруг Кеми. Она продолжала улыбаться, хлопать по плечам, кивать и обнимать женщин. Теперь ее улыбка не казалась вымученной. Ото льда капли чертили вниз по щеке холодные дорожки, остужая. Шото сам не заметил, как погрузился в задумчивость. Что подумает Изуку, когда узнает о геройстве Тодороки? Как взглянет и что скажет? Он представил, как Изуку сильно хмурится, сердито глядя на него, скрестит руки, наморщит нос для пущего эффекта. Выскажет недовольство коротко, строго, будет отрицать факт, что они поступали практически одинаково. Снова отведет взгляд, но потом промолчит. Попросит Шото больше так не рисковать. Он ждал от себя участившегося сердцебиения и ком в горле. Как почувствует неловкость от отсутствия слов, оправданий этого геройства. Но сейчас… не чувствовал ничего из всего перечисленного. Это было странным откровением. Видимо, Шото слишком устал. А может… эта геройская терапия немного помогла? — Ты как? Тодороки приоткрыл глаза. На скамейку села Кеми, прикасаясь бедром к его бедру. Выдохнула весь кислород из легких и сняла туфли, небрежно скидывая в сторону. Шото переместил лед со лба на шею. — Все эти люди… они работают вместе с тобой? — вместо болтовни о его самочувствии Тодороки решил проявить любопытство. Кеми скрестила ноги и запрокинула голову. — В большинстве это близкие родственники, — пояснила она. — Жены, родители, у некоторых даже шкеты, — Кеми невольно улыбнулась. Но в тот же миг улыбка померкла. — Мы не могли их бросить в Лейквуде. Ее взгляд вдруг потеплел. — Шото, сними бронежилет. Он тебе грудь сдавливает. Ее пальцы потянулись к застежке на боку и щелкнули замок с одной стороны. Кеми подвинулась ближе, наклонилась и протянула руки, обхватывая его за туловище, и щелкнула с другой стороны. Все это время Шото сидел неподвижно и, когда бронежилет упал на землю, смог широко вобрать воздух в легкие и благодарно кивнуть. Тодороки вздрогнул, когда рука Кеми положилась ему на грудь, посередине ребер, слегка надавливая. — Без переломов ребер обошелся, — подытожила она внезапную близость, схожую с волнением. Рука провела по груди и дотронулась до локтя, незаметно. — Повезло тебе. — Не так, как Саймону, — дернул плечами Шото. Расслабленное выражение лица Кеми стерлось. — Шото, говорю тебе: Тараканы не просто мелкая шайка преступников. Их стало слишком много. После смерти Шигараки они подогнали под себя всех мелких барыг, у них появилась власть и огромные деньги. Не стоит тебе во все это лезть. Она сердито посмотрела на него. Как будто посчитала, что из-за молчания Тодороки так ничего и не понял. — Вернись в Спринг-Сити, Шото. К семье и друзьям. Ты сделал слишком много. Шото усмехнулся. Рука вся намокла ото льда. — Я ничего не делал. Кеми не понравился его ответ. Она схватила его за свободную руку, сжала пальцы и ждала, когда Шото посмотрит на нее. — Это не поможет облегчению. Ты понимаешь? Строгость сменилась волнением. Тодороки и так знал, что самонадеянность не спасет его от ледяного страха встретиться с Изуку наедине больничной палаты. Он не хотел ехать в Спринг-сити, просто не сможет это выдержать. За все время молчания Шото и Кеми смотрели друг на друга. Она продолжала держать его за руку и внимательно разглядывать на лице Тодороки то, что он понять не мог. Он приоткрыл рот, но их уединение прервало осторожное покашливание. — Он хоть совершеннолетний, Кеми? — насмешливо спросил Саймон. — Сдержи свои чресла. Шото вздрогнул и отвел взгляд. От неловкости покраснели уши. — Какого хрена ты встал? — строго отчитала Кеми. Отсела от Шото подальше. — Лучше стало? Саймон отмахнулся и покачал головой. — Забей уже на эту херню, Кеми, — Саймон перевел твердый взгляд на Шото. Откашлялся, обращаясь к нему: — Тодороки, я это… похвалить тебя хочу. За храбрость. Ты ж, не думая, Кеми стал спасать от этих уродов. В общем… Саймон протянул ему руку. Шото не ожидал такого. И принял рукопожатие. — Нормальный ты мужик, Тодороки, — подмигнул одним глазом Саймон. — Точно в нашу семью впишешься. Что думаешь, Кеми? Кеми наблюдала за ними слишком задумчиво. Но на последний вопрос не ответила. — Иди обратно, Саймон. Ты еле на ногах стоишь. — Я поговорить с вами хотел. Насчет Тараканов. Шото освободил Саймону место на лавочке и помог ему присесть. Сам встал напротив, приготовившись слушать. — Они не хотели прикончить тебя, Кеми. Наоборот, палили по колесам, как будто живой тебя забрать хотели. Странно все это. Тодороки кивнул. Он тоже считал, что Тараканы имели определенный план насчет Кеми. — На остальных они не обращали внимание, — продолжил Саймон, поймав понимание в их глазах. — Меня ведь не прибили, помяли машину якобы я сам там сдохну. Что думаете об этом? — Способ шантажа, — сказала Кеми хрипло. Достала сигареты из кармана, поделилась с Саймоном. Посмотрела на Шото и протянула ему тоже. Он молча принял ее. Сестра точно не будет рада такой вредной привычке. — За то, что плохо себя вела и не слушалась. Может, пальцы прижечь мне хотели, избить хорошенько, я их методы не знаю? — Здесь что-то другое, — сказал Шото. Чувствовал, что преследование Тараканов не было ради простого шантажа. — В любом случае, показываться в Лос-Анджелесе сейчас опасно. Необходимо удостовериться, что Тараканы не пошли за нами следом. Кеми промолчала. Нечего было добавить. Стрельнула беспокойным взглядом в сторону Шото, встала босиком на сухую траву, оставляя их наедине. — Выздоравливайте, мальчики. Тодороки внимательно следил за ее спиной, всерьез обеспокоившись странным вниманием Тараканов. Поджег сигарету, но курить не стал. Оказалась слишком горькой.

***

Ведь глаза жалости намного тяжелее глаз от гордости

Вторник. День (03.00 РМ — 04.00 РМ)

— Она так и сказала? Очако не сдержала тихой улыбки даже когда Шинсо наконец вылил ей всю правду о встрече с Асуи. Они решили сесть на лавочку в сквере неподалеку от госпиталя. Шинсо купил им обоим по мороженому и, пока Очако медленно поглощала свою порцию, у него кусок в горло не лез. Хитоши просто держал в руке рожок мороженого до тех пор, пока оно не растаяло. Шинсо не знал как продолжить диалог. Очако подле него молчала, погрузилась в себя, наклонив голову, и думала обо всем наговорившем. Хитоши лишь косо поглядывал на нее, проверял, начнется ли поток слез, истерика, и тоже много думал. Ему стоило поднабраться опыта в душевных разговорах. Не умел он этого делать толком: умел бурчать себе под нос, надуваться и хмуриться почем зря. Такое часто бывает, когда поток слов готов был вырваться наружу, и, оказавшись с кем-то лицом к лицу, и слова нормального-то выдернуть из себя не мог. Так было еще с Сецуной, о чем до сих пор скребло в душе. На каждую проблему можно было найти нужное слово, говорил Монома. А Шинсо забывал о словах, когда видел перед собой человека, нуждающегося в помощи. Он мог по-простому: нагрубить и пойти на самотек. Попасться под пули или самостоятельно наставить на кого-то пушку, но всегда из его рта вылетал бессмысленный лепет. Пару раз ему удалось высказать о наболевшем: когда Мидорию в палате после пробуждения увидел и тогда, перед Асуи. Он смог проявить смелость, вытащить из головы беспокойные мысли и озвучить их, показать, что не такой черствый он, вообще-то. И сейчас та же проблема. Он не знал, что говорить. Просто сидел рядом, ждал, когда Урарака заговорит первой. Растаявшее мороженое потекло по руке, он выкинул его в урну. — Почему она не сказала мне это? Шинсо приподнял брови, услышав обиженные нотки в голосе Очако. Она тормошила край шелкового платка. — Если так переживала обо мне, почему… позвала тебя? — Очако не грустила по поводу уезда Асуи, точно не сейчас. В данный момент она была разозлена решением бывшей подруги. Шинсо мог ее понять. Представил, если бы с ним произошло то же самое. Представил, если бы Сецуна лежала в больнице и на последний разговор вызвала не его, а посчитала нужным поделиться переживаниями с Изуку. Чувствовал бы себя Шинсо тогда так же, как чувствует себя Очако? Хотя… так, в принципе, и было. Шинсо давно не винил Изуку за то, что был на первом месте у Сецуны. Тяжело было соревноваться с ним за первенство. — Может, — подал голос Хитоши, наклонив голову к плечу. Он сомневался в своем выводе, хоть он и мог звучать вполне правдоподобно. — может, если бы она пригласила тебя, то не смогла бы уехать? Очако округлила глаза. Отблеск цвета глубокого шоколада блеснул чем-то, что уловить Шинсо не смог. Как будто Урарака посчитала эту идею верной. Девушка погрузилась в раздумья, а Шинсо уставился в одну точку. Думал, что в его жизни могло произойти такого, что он начал часто видеться с Ураракой, словно… они разделяли нечто общее. Не только воспоминания о Сецуне. Можно сказать, Асуи объединила их тоже. Он вздрогнул, когда рука Очако аккуратно накрыла его. Мягко погладила костяшки пальцев. — Спасибо, Хит, — Очако отвела глаза. Щеки слегка надулись. — Ну… что поделился со мной. — Я… — он не мог подобрать слова, опять. Возможно, в этот момент его лицо сильно покраснело, он отвернулся и дернул руку как от ожога. Сердце заколотилось. Откашлялся, ответил тише: — Да я так, меня же попросили. Шинсо стало стыдно за такую реакцию. И всегда наливался краской от близости с женщинами. Как было, когда Ашидо зажала его лицо между грудей, или когда Кеми нагло лапала его за ногу. Еще и это… некомфортно ему, короче. Монома точно не должен это узнать. Обсмеет же. — Знаешь, а я все считала, что эти кошмары рано или поздно закончатся. Он посмотрел на Очако. Ее голос стал меланхоличным. — Пару раз даже удавалось думать, что все закончится хорошо. Рано или поздно Изуку найдет Бакуго, суд его оправдает, и мы сможем вздохнуть спокойно. И тогда я думала… а вдруг у меня получится? — прошептала она. Сжала в руках платок. — Начать все с начала, ну бред же, согласись? Никто не примет нас с Тсую. И тогда я подумала: все станет на круги своя, у всех все придет в норму. Но наша история с Тсую закончилась уже давно. А я продолжала считать ее реальной, так что… Очако позволила себе тихую улыбку, идентичную той, когда Шинсо ей все рассказал. — Думаю, с отношениями мне пора завязать, — нервно усмехнулась девушка, повела плечами. — Не складываются они у меня. Шинсо фыркнул. — Рано тебе все бросать, — ответил он. Очако его внимательно слушала и вглядывалась в лицо. — Ты вон какая, красивая, милая, еще и добрая… — Шинсо осознал, что он несет. Хоть и не чувствовал боли, знал, как уши начали гореть. Он резко отвернулся и начал оправдываться: — То есть, нечего хоронить себя раньше времени и все такое. Не один, так другой человек дорог тебе будет, чего ты сразу зарываться начала? Дура, — последнее слово вырвалось из него без грубости, а по-простому. Чтобы точно поняла смысл слов. За его спиной Очако засмеялась, ярко, мелодично. Шинсо не ожидал от нее такой реакции и выпрямился, убирая прижатые плечи от шеи. Она смеялась по искренне, с широкой улыбкой и тонкими морщинками у глаз. Вместо смущения пришло недовольство: от его слов так сильно смеяться надо? Он же серьезно… Очако положила руку на его плечо и, перестав завистливо смеяться, слегка сжала его. Выразила благодарность, видимо. За то, что Шинсо сидит тут с ней, на лавочке возле госпиталя, и пытается хоть как-то приободрить. — Как насчет… — она потупила взгляд. — Поесть булочек? У меня есть любимые, в круглосуточном супермаркете продаются. От нервов всегда хочется съесть что-нибудь вкусное. Тогда уже Шинсо не смог сдержать короткой улыбки. Если бы его видел Монома, всю плешь бы проел, сердцеед проклятый. — Не откажусь.

***

Твой голос меня душит, ну а я душу тебя

Вторник. Вечер (06.00 РМ — 09.00 РМ)

Что если я скажу, кто действительно виновен в смерти твоего отца? Эйджиро стоит вести дневник жизненных проблем. Выписать в листок список черт своего характера, которые мешали нормальной жизни. И в первую строчку, перед неуверенностью и трусостью, три раза подчеркнул фразу «проблемы с доверием». Доверие к людям выходило из рук вон плохо. Неуд без возможности пересдать. И Мидории бы он не поверил. Как он может говорить о Кейго Таками, человеке, который помог Эйджиро в похоронах отца, его и убить? С чего приводит такие сумасшедшие доводы? Если бы не одно «но». Если бы не вопрос Мидории, который привел в ступор и еще больший страх. Ужас от осознания что у него не просто проблемы с доверием. У него, черт возьми, клиническая стадия: Где был Кейго Таками, когда горела тюрьма? Как будто под толщей воды. Словно попал в день похорон отца. Звуки запоздало попадали в уши, ноги стали ватными, а в голове снова комок из серых пятен вместо извилин. Почему все так происходит? День за днем он ловит себя на мысли, что идет вниз, шагает по лестнице во всю большую темень разрухи и холодного, колкого ощущения смерти. Смердит где-то за углом, ждет, когда Киришима наступит на последнюю ступеньку и упадет вниз. Киришиме нужен психолог. Если еще не психиатр. Он не справляется, со всем не справляется. Со смертью отца, уходом из команды, похищением Бакуго, сравнением Киришимы с Мирио и в особенности, когда рядом нет Каминари. Каминари, который с самого детства был рядом. А сейчас без него и солнце не светит. Постоянно тучи висят над городом, показывают, какую огромную ошибку Киришима совершил. Когда потерял последнее, что радовало. Правильнее говорить, что потерял. Хоть Денки и признался в чувствах к Мине, отчего у Киришимы, казалось, окончательно сердце разорвалось, но не говорил насчет прекращения дружбы. Хотя о какой дружбе здесь идет речь? Киришима осознал, что не может вот так видеть их двоих вместе. Радостных, счастливых, особенно — держащихся за руки, или, не дай бог, целующихся… Тогда Киришима точно пропадет. Не сможет улыбаться им в ответ. Не сможет терпеть, как в прошлые годы в университете, сдерживать боль сквозь сжатые зубы, когда Каминари восторженно говорил о Мине. Легче сбежать, как он всегда и делал. Делал и ненавидел. Не приходило в твою тупую башку, идиотина, что ты сам мосты сжигаешь? Не пробовал поговорить с ним, а не просто молча бежать, блять? Услышать мысль, больше схожую с гневной фразой Бакуго, Киришима не ожидал. Поморщился — больно правдоподобно она звучала. А что если действительно поговорить? Или, еще лучше, проявить настойчивость? Вдруг Каминари ждал, когда Киришима проявит себя? Но, не дождавшись, разочаровался в нем? Киришима пытался достучаться до самого себя, в который раз. Пока его неуверенность и страх побеждал. Как же чесались кулаки расквасить свое же лицо. Он толкает дверь и заходит в полицейский участок. Желание разбить свое лицо все еще горит, а вместе с ним — поговорить с Тсукаучи. И если там будет Кейго, прямо спросит у него, убивал ли он его отца? Возможно, решит затеять драку с полицейским. Знает, что его потом повяжут и посадят в обезьянник, зато руки перестанут чесаться. Киришима забыл свои мысли и встал как вкопанный. Он увидел Моному в дальней части холла, у стойки ресепшена. С уставшим выражением лица парень перебирал бумаги и перебрасывался короткими фразами с мужчиной в гражданской одежде. Больше всего тот смахивал на адвоката — они все носили кожаные портфели. Мужчина заметил Киришиму, шепнул что-то Мономе. Тогда Нейто поднял голову, резко посмотрел на него, вскинув брови. Они встретились взглядами. Прошлое желание разбить лицо испарилось под натиском противного чувства вины. Киришима опустил взгляд в пол, сжал губы. Ты ничем не лучше Мирио Он вздрогнул, когда рядом с ним неожиданно заговорил Монома: — Я, конечно, так не хочу с тобой разговаривать, — Монома выглядел крайне недружелюбно. Скрестил руки, презрительно и, может, скорбно оглядывая Киришиму. — Ты мне омерзителен, а еще бесишь меня до ужаса. Но сейчас мне приходится засунуть свою ненависть в задницу. Киришима вскинул голову, нахмурился. — Что? — вырвалось из Эйджиро. На что Монома тяжело выдохнул и хлопнул руками по бокам. — Как же тяжело с идиотами разговаривать, — покачал головой Нейто. Серьезно посмотрел на Киришиму. — У меня завтра суд над Мирио. А ты в прошлом году давал показания против него, забыл? Точно. Киришима и выбросил это из головы. В прошлом году он действительно ходил в полицию и сообщал про изнасилование. Начал забывать, ради чего все это — хотел обеспечить защиты для друзей. Мечтал стать крепкой спиной, за которой можно спрятаться. А сейчас он начал забывать, ради чего эту спину подставлял. Так стало противно от себя. Мерзко. — Нет, не забыл, — ответил Киришима. Хоть и хотел звучать уверенно, но не оправдался перед Мономой. Парень очень профессионально умел выражать брезгливость, от которой кожа покрывалась стыдливыми мурашками. — Нам нужны твои показания завтра, — неожиданно для Киришимы заявил Монома. Эйджиро вскинул брови. — Я собираю любой компромат на Мирио. Даже если придется обращаться к такому, как ты. Не хочешь высказываться как свидетель, то подпиши заявление. Мне все равно, будешь ты завтра или нет, понятно? Эйджиро коротко кивнул. По-идиотски. Не сказал, согласен на заявление или быть свидетелем в завтрашнем заседании. С тяжестью сглотнул. — Я приду завтра, — сказал тихо Киришима, не решаясь смотреть Мономе в глаза. Тот, помолчав немного, равнодушно хмыкнул. — Как хочешь. Завтра заседание в два часа. Без опозданий только. Монома не попрощался, развернулся и направился обратно. Заговорил с адвокатом, тот кивал на его слова и начал что-то записывать в блокнот. Киришима ускоренно шагал в сторону шерифа, не поднимая головы. Не заметил, как внимательно смотрел на его спину Монома, оторвавшись от бумаг. Нейто предложил сделать короткий перерыв и, только когда Киришима зашел в кабинет Тсукаучи, двинулся с места. — Очень рад тебя видеть. Тсукаучи в последнее время выглядел очень уставшим. Неизменным остались горы бумаг на его рабочем столе и круглые пятна от кружек с кофе. Киришима не стал садиться на стул. Встал перед шерифом, переминаясь с ноги на ногу. Встреча с Мономой выбили все мысли из головы, оставляя только неприятный осадок самоуничижения. — Хотел с вами поговорить, если не заняты. Тсукаучи поднял руку, прерывая. Поднялся с кресла, почесал несвежую щетину, и стал копошиться на столе. — Я оставил ключи от его кабинета у себя, — не смотря на Киришиму, тихо сказал Тсукаучи. Рука достала из-под завалов бумаг сцепку ключей и неуверенно, но протянули парню. Словно у него не было выбора, кроме как принять ключи от кабинета его отца. Вынужденно, потому что Тсукаучи выглядит удрученно, когда протягивает ему ключи. Вынужденно, потому что Тсукаучи своей фразой не заставляет, но просит принять ношу, что держит сколько времени. Для окружающих это выглядело бы очень драматично и душещипательно, но не для Киришимы. Эти протянутые ключи не сулили ничего хорошего: ни предсказуемого успокоения от гнетущей скорби, ни надежды узнать чего-то большее об ушедшем отце. Знает, что Эйджиро увидит в его кабинете: остывший пепел сигарет, разбросанный по всем углам, пустые банки пива с содовой и буклеты. Сотни буклетов о поступлении в лучшие футбольные команды штата. Знает Киришима, что его ждет в стенах кабинета отца: удушение от резкого запаха пропахшего сигаретного осадка, невысказанное разочарование и толика гордости от успехов сына в спорте. Теперь уже бывших. Эйджиро, послав в сторону шерифа короткую улыбку, помотал головой. — Спасибо, но я не хотел бы туда идти. — Ты уверен? — усталость в глазах Тсукаучи проявлялось все сильнее. Он нахмурился, сжимая в руке связку ключей. — Просто… не ожидал от тебя такого решения. — Мне хватает одинокого дома, — пояснил Киришима, не вдаваясь в подробности. Парень отвернулся к деревянной доске с прикрепленными делами и фотографиями. — Я вообще пришел не по поводу своего отца… Киришима сделал шаг к доске. Его заинтересовала фотография, прикрытая бумагами и заметками. Она была смутно знакомой. — Говори, Эйджей. Голос Тсукаучи прозвучал мягко, дружелюбно, но эта короткая аббревиатура его имени «Эйджей», которую так часто использовал его отец, а теперь привыкли говорить Тсукаучи и Кейго, вызывала дрожь по телу. Он протянул руку к знакомой фотографии, отодвинул ненужные бумаги. Прикрытая ото всех, полузабытая и потерявшаяся во времени фотография мертвой Сецуны Токаге. Киришима не смог сдержать вздрагивания от пробежавшей по всему телу морозной дрожи, гораздо сильнее по сравнению с его кратким именем. Он все еще помнил тот блеск, спрятанный в неизвестной боязливости Сецуны, когда он согласился подвезти ее после вечеринки Мирио. Казалось, все это время было простым сном, из которого можно было найти выход. Теперь этого выхода не существовало. Парой нелепых поцелуев разбил четыре жизни. Ты ведь мог отказаться, правда? Эйджиро отошел от доски. Это не была Сецуна Токаге. Он просто начал сходить с ума. — Расскажите про вашу учебу в полицейской академии, — оторвавшись от фотографии, сказал Киришима. Решил присесть в кресло. Скрестил руки в замок. — Вы же втроем, с моим отцом и Кейго, были друзьями? Просто отец редко мне что-то говорил о молодости. Даже с матерью как познакомился не рассказал. Тсукаучи сочувственно посмотрел на Киришиму. Не стал допытываться о его самочувствии. От этого спокойнее даже стало. Как и ожидалось, Киришима не услышал чего-то удивительного. Обычные учебные годы, баскетбольная команда, практика в Лос-Анджелесе. Даже рассказал, как родители Киришимы познакомились. Встретились в общежитии. А потом разошлись втроем в разные стороны, только Тсукаучи с отцом остались в своем городе, в Спринг-сити. Когда Кейго решил попытать счастье в более крупном городе. Так что же такого могло произойти, раз Мидория увидел в Кейго Таками сообщника мафии? — Ну а Кейго, как часто вы с ним виделись? — спросил Киришима, выслушав историю. — Как получалось, — ответил шериф. Откинулся на стуле. — Мы втроем слишком сильно заняты работой, поэтому недавно увиделись. Когда его перевели в наш город искать Даби. Тсукаучи нахмурился. Спросил: — А вообще… с чего вдруг ты решил поговорить о Кейго? — Мы недавно увиделись с ним, — Киришима придумал наиболее правдоподобный ответ. — Рассказал, что в четверг суд над Бакуго состоится в Лос-Анджелесе. Звал выпить пива. Тсукаучи расслабился, слегка хмыкнув. — Знаешь, я стал странно реагировать на упоминание Кейго. Мне довелось встретиться с Мидорией, и он тоже спрашивал насчет Таками, — тут шериф прищурился. — Что ты думаешь насчет Мидории? Его выводы меня сильно удивили. — Мидория? Он… немного странный. Просто он сейчас на сильном взводе. Сильно переживает насчет Бакуго. Тсукаучи кивнул. Устало вздохнув, встал с места. — Я хотел бы архив посетить. Не составишь компанию? Давно мы не виделись, хочу наверстать упущенное. Киришима, задумавшись на секунду, кивнул. Тсукаучи серьезно взглянул на парня: — Эйджей, советую тебе меньше общаться с Мидорией. Я переживаю, как бы он не наговорил тебе лишнего. Нейто прижался к стене, упершись в телефон, когда Киришима с Тсукаучи вдруг вышли вместе из кабинета. Не заметив его присутствия, прошли по коридору и скрылись за дверьми, доступ куда разрешалось только полиции. Монома не стал терять времени. Зашел в кабинет шерифа и прикрыл за собой дверь. Быстрым шагом обогнул рабочий стол и принялся листать папки с нужным названием, всякий раз бросая быстрый взгляд в сторону двери. Монома решил, что копание в бумагах бесполезно. Достал из кармана флешку и засунул в компьютер. Хмыкнул: как Тсукаучи дослужился до должности шерифа, раз не выключает компьютер, если куда-то уходит. Залез в сервер полиции и вбил в поиск нужное название. Ему тут же выскочило множество файлов и фотографий с места происшествия в тюрьме. Не вчитываясь, скопировал в свою флешку, и, дождавшись загрузки, победно ухмыльнулся. — Мидория, руки мне расцелуешь, — сказал Монома. Привел рабочий стол так, каким он был изначально, и собрался уходить. Но остановился. Что-то знакомое показалось на доске. Мономе пришлось приблизиться и разглядеть получше. Хотя лучше бы он этого не делал. Сильно нахмурился, когда увидел мертвую Сецуну. Холод прошелся по спине. Монома поджал губы, оторвался от фотографии и вышел из кабинета. Лучше бы он не видел, не вспоминал.

***

Сломанные души, я боюсь, сломал их сам

Вторник. Вечер (07.00 РМ — 08.00 РМ)

После укладывания Сецуны Мина взялась за обычную рутину: надела пушистый халат, спустилась на первый этаж, прошла по коридору на кухню и поставила согреваться молоко для какао. В шкафчике нашла овсяные печенья. Косо взглянула на стену и тут же отвела взгляд: пятно от вина не оттерла, руки не доходили. Смогла только убрать осколки стекла, чтобы Сецуна не поранилась. Вместо того, чтобы сесть за обеденный стол, прошла в гостиную и взглянула в комнату за ней. Прикусила нижнюю губу. И решилась зайти в комнату Мономы. Окинула взглядом идеальную чистоту комнаты, говорящей о педантичности ее хозяина. У кровати так и лежал рюкзак Изуку — когда он убежал через окно, рюкзак продолжал лежать здесь, никто его не убирал. Мина отнесет его завтра в больницу, вдруг у Изуку там есть что-то нужное. Девушка поставила кружку у прикроватного столика, присела на кровать. Достала из кармана халата вещь, которую продолжала держать у себя. Обручальное кольцо. Легла на кровать Мономы, от которой тянулся слабый аромат его парфюма, сильнее укуталась в халат и, смотря на кольцо, думала, как все привело к этому. Мина не хотела так грубить Нейто — просто сильно разозлилась от его выходки. Он, не предупредив ее, полез к Мирио, и на нее напало дикое беспокойство. Не раздумывая, полез защищать ее честь, а Ашидо переживала больше за Нейто, чем за себя. Настолько, что вылила свой страх прямо в лицо, грубостью и оскорблениями. Она не хотела делать ему больно. Но гордость девушки вместе со страхом посчитала, что наилучшее решение заставить Моному отказаться от идеи идти на Мирио — это напугать, оскорбить. О чем теперь сильно жалеет. За время их совместного проживания Монома научился искусно обходить ссоры и крики — если Мина переходила на грубости, он отшучивался и переводил тему. Ашидо думала, в этот раз все будет так же… Но реакция Мономы была другой. Его состояние было другое. И когда он начал говорить про Киришиму, Каминари, то Ашидо… испугалась. До ужаса. Потому что Монома узнал об этом. О том, что Мина натворила. А теперь Нейто не брал трубки, исчез вместе с Шинсо, оставил обручальное кольцо, которым почти что гордился и не снимал. И Мина осталась в тишине, которую сама создала. Она просто не представляла, что могла остаться в доме одна, как прежде. Мина думала, что, когда опека окончательно от нее отстанет, Нейто вернется жить к своим родителям, и все придет в круги своя. Только теперь возвращаться в круги своя ей было не нужно. Хотела вернуть обратно присутствие Мономы в своей жизни, его постоянные комментарии о ее неряшливости, играм с Сецуной, заботе о ней, и в особенности заботе о Мине. Мина шмыгнула носом, поднялась с кровати и открыла шкаф. Бросила на пол халат и достала одну из рубашек парня. Отглаженную, накрахмаленную и приятно пахнущую. Накинула себе на плечи, чтобы почувствовать хотя бы так присутствие Мономы. Девушка услышала звонок в дверь. Сердце замерло где-то в горле. Она подскочила с места и добралась до входной двери. Внутренне надеясь, что Нейт вернулся… Но увидела того, кого не ожидала. Каминари поднял руку, приветствуя, и скромно улыбнулся. Мина почувствовала, как сердце ухнуло вниз. От удивления и толики разочарования. Что это с ней? Недавно признавалась в чувствах, а тут разочаровалась, что не Монома перед ней стоит? — Денни? Зачем ты пришел? Зачем? То кричала, что любишь, а теперь спрашиваешь, зачем пришел? Ну и дура, — запричитал внутренний голос. Каминари удивленно прошелся по ее внешнему виду. Мина стояла перед ним в пижаме и мужской рубашке. Мина поняла, о чем он подумал. — Нейта нет дома, — ответила она. Голос показался для нее самой грустным. Она пропустила Денки внутрь. — Извини, что так поздно, — начал парень. Убрал руки в карманы толстовки. — Не помешаю своей болтовней? — Не помешаешь, — ответила Мина. Ей тоже хотелось поговорить. Обо всем. — Хочешь какао? Каминари улыбнулся. А Мине на миг представилась улыбка Мономы, самодовольная, высокомерная, но… теплее, чем эта. Она поежилась и обхватила себя за плечи. Они прошли на кухню. Мина приготовила порцию и себе тоже — наверняка тот какао совсем остыл. Каминари отпил горячий напиток, отвел взгляд, раздумывал, с чего начать. Мина сидела напротив, рассматривала черты лица Денки. Да, они приятные, миловидные, такие черты лица Мине нравились. Может, из-за этого Каминари ей так приглянулся. С ним ей было действительно хорошо. Она забывала про проблемы, когда Каминари старался выбрать наилучшую шутку, с радостью соглашалась на поход в автоматы, ей нравились видеоигры. Они разделяли общую нелюбовь к некоторым преподавателям и обсуждали университетский футбол. Рядом с Каминари Ашидо расслаблялась, позволяла себе чувствовать себя дерзким подростком, звонко смеяться и сыпать ответными шутками. Может, поэтому в тяжелый момент вспомнила о Каминари? Хотела его поддержки, веселья, чтобы скрасить последние неприятные будни? С Каминари все было просто. С Мономой никогда не получалось так же легко смеяться и молоть непонятный лепет — парень тут же скептически морщился, саркастично переводил глупость девушки в шутку и советовал слушать больше познавательных подкастов. Не могла играть с ним в видеоигры: Монома постоянно включал новости, от которых начало тошнить. Не пил сладкую содовую и не ел чипсы, довольствовался горьким кофе и легким ужином, хвастаясь своей стройностью. Мину раздражала его напыщенность и самолюбование, которое чуть ли не на дрочку перед зеркалом перетекало, бесила откровенное насмешливость над ее частой неуклюжестью и уж тем более приводило в злость советы о правильном уходе за телом. Поэтому они часто ссорились, игнорировали друг друга по несколько дней кряду, били посуду. Инициатором ссор всегда была Мина, но только сейчас она осознала, что Монома всегда шел мириться первым. Превозмогал свою гордость, чтобы оставить ссору далеко позади, объясняя, что их совместное проживание необходимо для Сецуны. Грубо говоря, Мина поймала себя на мысли, что ни с кем не смогла бы ужиться вместе. Монома стал самым стойким из всех кандидатур. Потому что любил? Мина задержала дыхание. Попыталась вспомнить, с чего все началось. — Когда ты приходила ко мне домой, хотела поговорить о нас, — Мина выбралась из мыслей и посмотрела на Каминари. Тот выглядел опустошенным, когда это говорил. — О чем именно ты хотела поговорить? Мина вобрала воздуха в легкие. Решила вывалить свое беспокойство: — Денни, ты меня любишь? Она увидела недоумение на его лице. Скулы покраснели от смущения, а у Мины колотилось сердце. Хотела все выяснить здесь и сейчас. Если он признается, что действительно любит, Мина начнет с ним встречаться? Они будут любить друг друга, ходить в университет вместе… и видеть лица Киришимы с Мономой. Вымученные и болезненные. Хочет ли Мина действительно такого? Внутренне призналась, что ведь представляла их вместе, и как Каминари заботится о Сецуне тоже. Вот только сейчас эта счастливая картинка почему-то таковой не казалась. Ее признание в клочья разрушила жизнь Киришимы, который был вместе с Каминари с самого детства. Разрушила Моному, который признался, что любит ее. Поэтому сильно ждала ответ. Очень надеялась, что… — Я не знаю, — на выдохе признался Каминари. Его лицо болезненно сморщилось. Рука начала тормошить волосы. — Раньше я думал, что действительно любил тебя все это время… ты мне небезразлична, Мина. Небезразлична. Такое простое наименование спектру эмоций, которые нельзя правильно описать. Мина облегченно выдохнула, не услышав от Денки четкого ответа о любви. В ее голове продолжало крутиться это слово. И говорило голосом Мономы, мягко, как в тот момент. — Я пришла в тот день, потому что хотела решить, что к тебе чувствую, — тихо произнесла Мина. — В тот день, в больнице, я сказала, что влюблена в тебя, хотя толком и не думала над этим. Оно само собой вырвалось изо рта, потому что… мне не хватало тебя. Я очень сильно привязалась к тебе, к нашим посиделкам, и сильно скучала. Может, — Мина решилась на это. Наконец рассказать то, что считала правдой. И очень хотела, чтобы Каминари не было так больно. — может, я посчитала это влюбленностью. Прости, Денни. Ты мне очень дорог, правда. Мне очень хорошо с тобой. Но я… ошиблась. Она боязливо подняла взгляд и сдержала дыхание. Мина увидела на лице Каминари… облегчение. Да, реальное облегчение от слов девушки. Он словно тоже боялся признания в любви. Тогда Каминари вывалил на нее свои переживания, не сдерживаясь, сиплым голосом, вызывая позывы проплакаться: — Когда мы с тобой… я признался Эйджи, что к тебе что-то чувствую. И, когда он ушел, я не мог прийти в себя. Как будто я ударил этим признанием себя больнее, чем его. И теперь мне его так сильно не хватает. Я просто подумал… что он всерьез принял слова своего отца. Вдруг я реально ему просто друг, — Денки дернул плечами. Глаза не сдерживали слез. — Я так боялся, что Эйджи захочет прекратить то, что было между нами. А я ведь… обожал приходить к нему домой, и, если он заведет девушку, все это прекратится. Каминари шмыгнул, протер рукой глаза. — И когда я увидел вас в раздевалке, то подумал: все. Эйджи действительно согласился с отцом, что ему нужна хорошая девушка, на которой он поженится, у них будут очень красивые дети, — Мина нащупала его руку, крепко сжала. — А я стану просто другом. Я так не хотел становиться ему обычным другом, терять эту близость. Но после ты призналась в чувствах, и я… — он смеялся сквозь слезы и дрожал. — Я посчитал, что вы просто не сошлись. Что ты позволила Эйджи попробовать сделать это с девушками, набраться опыта. Посчитал, может мне тоже… стать нормальным? Завести семью, детей. А потом видеться семьями. Я так боялся подойти к Эйджи, спросить об этом. Боялся, что он назовет наши отношения ошибкой. — Денни… — Да, я идиот, я знаю, — замотал головой Денки. Мина начала всхлипывать вслед за ним. Обогнула стол, присела на соседний стул, обхватила за грудь и устроила голову на плече. — Прости за это. Я признался тебе в отчаянии и считал, что чувства настоящие. Но с каждым днем, когда рядом нет Эйджи, мне только хуже. Я просто чертов дурак. Он обнял ее в ответ, не сдерживал слезы. Как на похоронах, где Мина успокаивала его от наплывов чувств. И вместо облегчения к горлу проступала горечь. Тоже решилась признаться. Перестать прятать от самой себя. — Мне вчера Нейт признался в любви, — тихо сказала Мина, поглаживая Каминари за спину. Больше чтобы успокоить себя. — Он считает, что ты мне небезразличен, а я от страха ему это и сказала. Теперь… не знаю, как вернуть все назад. Денки дергано засмеялся сквозь всхлипы, крепче прижимая к себе. — Господи, какие мы идиоты. Вдруг входная дверь открылась. Мина отскочила от объятий Каминари, вглядываясь в коридор. И в который раз больно разочаровалась, что это не Монома. Мина вскинула брови, увидев мило болтающих друг с другом Шинсо с Ураракой. Те, оторвавшись от разговора, посмотрели в сторону кухни. Если Очако и была немного удивлена присутствию Каминари, то по резко изменившемуся выражению лица Шинсо было видно, как он не рад был его видеть. Хитоши кисло сморщился и прошагал в гостиную. Мина, переглянувшись с Каминари, поднялась с места. Шинсо устроился на диване, положив подушку на колени. Ашидо встала напротив, с надеждой спрашивая: — Ты знаешь, где Нейт? Хитоши даже не взглянул на нее. Достал телефон и уткнулся в него. Очако, нахмурившись, решила тактично отойти в сторону кухни и встретиться с Каминари. — Хит, ты же знаешь, где он? Шинсо неприятно цыкнул. — Ну если знаю, то что с того? Мина понимала его чувства. Но узнать, что с Мономой, ей было важнее. — Он придет сегодня? — С чего ему сюда приходить, — буркнул Шинсо. — Не жди его даже. — Хит, мне правда нужно знать, — почти умоляюще произнесла девушка. Но на Шинсо это не повлияло. — Я хочу поговорить… — Поговорить? — грубо перебил ее Хитоши. Оторвался от телефона. — Ты все ему сказала, Ашидо. Для чего тебе этот разговор нужен? Чтобы еще раз отшить его? Отстань ты от него уже, блять. Он и так из-за тебя страдает, дура ты черствая. — Но мне нужно… — Нет, Ашидо. Даже не мечтай. И не смей завтра заявляться в суд, поняла? Ты уже показала, насколько он тебе дорог. — Хит… — И не послушаю. Вали к своему… — Шинсо кивнул в сторону кухни. — Любимому. Ты ж так этого хотела. Хитоши кинул на пол подушку, тяжелым шагом ушел в ванную. Мина сжала губы, болезненно закрывая глаза. Не могла выдержать последствия своих ошибок, на которые ей указали. Упала на диван, окутываясь рубашкой Мономы. Сжала в руке обручальное кольцо.

***

Чёрная вода, ты и я

Джентльмены в Prada, в нас не верят небеса

Вторник. Поздний вечер-ночь (10.00 РМ — 01.00 АМ)

В Спринг-сити не трудно было потеряться между улицами. Катсуки изучил эти мелкие, словно отходящие от главной улицы ветви, тихие улицы спящих районов, но сейчас в душе стоял гул от осознания, что такие простые воспоминания были потеряны. Грузовик, остановился на ночь на границе с городом и трассой, он помнил эту дорогу, но забыл, куда она ведет. Заканчивается ли перекрестком с круглосуточным супермаркетом, единственным в городе, или в конце пути его поджидала та сама закусочная, название которой он и вспомнить уже не мог. Помнил только запах приторных оладий, кофе, горькое и в меру крепкое, оставляющее приятное послевкусие. Внутренне помнил чарующее спокойствие, размеренность и тишину. Да, это отличало Спринг-сити от любого другого города. Тишина и покой, накрывающие маленький городишко как окутывающие деревья на въезде. И спокойствие. Такое, от которого и плохие мысли забывались, и люди казались дружелюбными, искренними. Словно им нужно было одного взгляда, чтобы стать с кем-то закадычными товарищами или знакомыми, с которыми часто выбираешься в приграничные кафе выпить кофе или чего-нибудь покрепче. Он начал любить спокойствие и покой только когда его так резко погрузили в него и так же резко выдернули, грубо, не спрашивая, чего хочет. Так было всегда. С того времени, как умерли родители, Катсуки забыл, когда спрашивали его мнения. Катсуки надеялся, что на том конце дороги увидит знакомое придорожное кафе. Как перед глазами ярче пронесутся воспоминания утренней поездки, разговоры о музыкальных группах со вкусом сладких фирменных оладий, таких, от которых весь рот пропитывался в сахарной патоке. Хотел очутиться на той самой улице, с поселившейся в груди разрывающей надеждой, что, может, он ждет его там. Может, чувствует, что находится рядом, занимая привычное место у окна, и смотрит вперед на пустую темную улицу. Катсуки не знает, на какой улице остановился грузовик. Желание сорваться с места и надеяться найти это кафе перекрыло доступ к кислороду вместе с чувством самосохранения. Знает же, что по всему городу дежурит полиция, один неудачный выход на освещенную местность или встретившийся полицейский — и надежда увидеться с Изуку лопнет мыльным пузырем, быстро, меньше секунды. Но ничего не может поделать с бешено ускоряющимся сердцебиением, стоило только вспомнить их встречи в придорожном кафе. От легкого и непринужденного смеха и многозначительного молчания тогда хотелось взвыть, обругать на чем свет стоит и злиться на Изуку, что тот не может говорить прямо. Сейчас грудь сдавливало тисками от желания увидеться хоть на минуту. Вспомнить, какого это: чувствовать, что тебя внимательно слушают и не желают прерывать, даже если мелешь очередную грубую чепуху. Улыбаются без причины, самым идиотским способом, ну, просто когда Катсуки рядом. Умничают, напрягают извилины похлеще эрудированного и начитанного зануды, хотя на занятия постоянно забивали. А еще проявляют несравнимое ни с кем упрямство, граничащее с безумием, в вопросах того, что дорого. Или кто дорог. Катсуки опустил голову. Плечи сгрудились вперед. Вспомнил он, из-за чего добрался до Спринг-сити. И Изуку не ждал его в придорожном кафе. Он лежал в больнице в очередной раз. Из-за него. Из-за Катсуки. Когда ты перестанешь его калечить? Даби подал признаки существования возле Бакуго: спрыгнул с тента грузовика, обхватывая одной рукой за грудь, и осмотрел местность. — Какой чистый воздух по сравнению с мусоркой Анджела, — невзначай бросил мужчина, растягивая застоявшиеся мышцы. — И тихо здесь. Как в гробу. Катсуки не ответил, но частью был согласен. Тишина посреди улицы была чересчур затянувшейся. Трасса посреди ночи опустела, пропуская максимум по два грузовика за несколько минут, и только. Обещанных полицейских машин, стороживших подъезды к городу, не было. Это не понравилось Бакуго: слишком мутно это все. Здесь точно не обошлось без того двуличного копа, но сейчас это не имело значение. — Знаешь, мне начинает нравится эта тишина. Отвык я от нее, когда после бара от полиции скрывался. В Анджеле такого нет. Катсуки снова согласен с вылитыми мыслями Даби. Но не ответил вслух, оставляя монолог без ответа. Не нужно Даби знать, что они разделяют схожее мнение. — Кей. Короткое прозвище садануло по ушам. Оно звучало странно, не вопросительно, как было в заброшенном доме, увешанном камерами. Фраза Даби повисла в воздухе как само собой разумеющееся. Чтобы привлечь внимание. Чтобы Катсуки перестал витать в облаках и пялиться на асфальт. Бакуго поднял голову, на миг встречаясь взглядами. Ему могло показаться, что Даби испугался этого, но Даби ничего не пугает. Он отвел взгляд в сторону, спокойно, как будто проблеск страха Катсуки придумал. — Пойдем, пока водитель не очухался, что у него были попутчики. Катсуки видел, как Даби хотел добавить что-то. Он хорошо знал эти сжатые губы и немного нахмуренные брови, когда Даби сомневался, стоило ли говорить о чем-то. Так было всегда — постоянные недопонимания между вскользь проскоченными словами о ненависти вынуждали сыпать обоюдными грубостями. Из-за той же недосказанности, которая постоянно все портила. Рука Даби дернулась в его сторону, как в момент появления Кейго в заброшенном доме. Мужчина вовремя одернул себя и, не смотря на Катсуки, зашагал вдоль дороги, пряча руки в карманах. Катсуки молча поравнялся с ним, шагая по тротуару словно обычные жители города, а не особо опасные преступники, которых разыскивает весь штат. Стояла тишина. Катсуки казалось, что за короткое время его отсутствия город окончательно вымер. — Сколько ты шатался по Спринг-сити после бара? — вопрос вырвался из его рта так спокойно, словно он научился, наконец, разговаривать нормально, без чрезмерной агрессии и матов через каждое слово. Даже если приходилось разговаривать с Даби. Даби поднял голову и посмотрел перед собой, на плохо освещаемую дорогу. Он не смотрел на Катсуки, и тот считал, что мужчина сдерживается, чтобы не повернуться. Что-то сдерживало его от рассматривания парня с ног до головы, как обычно он любил делать. — Даже не помню, — ответил Даби, и, Катсуки казалось, он не привирал. Словно Даби и не задумывался совсем о таком вопросе. — Сколько вы в больнице пролежали? Даби произнес «вы», а не «ты». От такого грудь Катсуки вновь сдавило. — Полтора месяца точно. Даби выдохнул. — Значит, столько и торчал тут. Катсуки кивнул. Он жалел, что вообще задал этот никому не всравшийся вопрос. Ему не нужна была информация, сколько времени Даби был рядом, в одном с ним городе, раз за разом следя за его жизнью. Но почему-то душе немного стало легче. Катсуки списал это на свежий воздух Спринг-сити, отдающей холодком. — Токоями болтал тогда, что ты армию собираешь. Боялся тебя до жути. Даби усмехнулся. Скупо. Ему не было смешно, скорее равнодушно. — Он не шибко выделялся умом, придумывал всякие нелепицы и срался ото всего. Неудивительно, что и эту пургу придумал. Даби держал руку на груди. Ему так было легче, а может, хотел нажать посильнее, чтобы точно заболело. И нет, Катсуки не старался разглядеть. Просто не хотел заново его перебинтовывать, и так сделал для Даби слишком много, когда спас после атаки Тараканов в Саут-гейте. — Нам нужно свалить с дороги, если не хотим попасться копам. Даби согласился кивком. — Где обоснуемся? — задал он логичный вопрос, оглядывая местность. Если мимо них проехала полицейская машина, Катсуки даже обрадовался бы. Это значит, что кто-то в городе все же есть. Вопрос Даби привел в ступор. Он не думал, где они смогут остановиться на короткое время, оставшись незаметными. Нет, он, конечно, думал, куда именно пойдет, но вариант остановиться у него дома сразу отпал. Хотя, не стоило говорить, что это его дом. Катсуки давно считал его общим с Изуку домом, в котором происходил чуть ли не весь апокалипсис Спринг-сити: и уборка всех комнат до блеска, орущих и пьяных друзей на недо-вечеринке по случаю выписки, долгих вечеров под просмотр «Достучаться до небес», выяснений отношений, чаще всего оканчивающихся на кровати, диване или удобной поверхности барной стойки. Тогда Катсуки бесился из-за излишнего шума во время вечеринки, из-за невкусного алкоголя, который принесли Киришима с Каминари, бесился из-за того, что Изуку пригласил на вечеринку Тодороки и как Бакуго накричал на него на улице за слова, больно и правдиво отозвавшихся внутри. Эта вечеринка, где Изуку наконец почувствовал себя в кои-то веки счастливо, а он с новой силой начал корить за свою конченую натуру, была слишком давно. Он жалел, что тогда был слишком грубым, думая, что Изуку не слишком нужна их уединенная компания. И вспоминал то время, словно это было сотни назад. Жалел, что не прикасался к Изуку как можно больше. — Наш дом сто процентов копы сторожат, — ответил Катсуки. В горле пересохло. — Туда заявляться не вариант. Они дошли до конца улицы. Надежды Катсуки не оправдались: здесь не было придорожного кафе. Даби обернулся. Его лицо выражало сильную задумчивость вместе с сомнениями, мелко дрожащими в зрачках. Катсуки удивляла проявленная способность замечать такие эмоции на его лице. Обычно он ничего не замечал, что выражало лицо Даби, да и в принципе не хотел знать. А сейчас почему-то смотрел. Ждал, когда Даби заговорит. Определенно — воздух Спринг-сити творит чудеса. Но умение читать крохи эмоций на лице других было ничто по сравнению с тем, как искусно этим владеет Изуку, секундным взглядом умеющий прочесть все мысли в голове и то, о чем даже думать не успеваешь. — Есть одно место, — тихо проговорил Даби и, казалось, неуверенно. — Там нас точно искать не будут. — Надеюсь там есть стены и крыша над головой, — Катсуки позволил себе короткую усмешку. Тогда Даби посмотрел на него. Но лучше бы не смотрел вовсе. Катсуки отвел взгляд первым, вздрогнув от того, что смог прочесть на лице. — Ну, веди тогда, — буркнул Катсуки. Не стоило гадать, в какое место они идут и где все это время скрывался от полиции Даби. Точнее, был сильно удивлен, когда они подошли к многоквартирному дому. Они стояли напротив непримечательного кирпичного дома в три этажа высотой. С широкими окнами и потрепанным внешним видом. Катсуки глядел на него с приоткрытым ртом, забывая как дышать. Дом, где жила Сецуна Токаге, был так близко? Он встречал этот дом раньше — проезжал каждый день по этой улице в сторону университета, но не обращал внимание. Изуку тоже про него не говорил, хотя каждый раз видел его в боковом стекле, и молчал. В квартале отсюда был их дом. Их с Изуку дом всегда был рядом с Сецуной Токаге. Что Изуку чувствовал в эти моменты? Сдавливало ли грудь так же, как когда Катсуки видел руины своего дома детства? Дом Токаге, в котором происходило так много: излечение от наркотической зависимости, долгие разговоры с подругой… Но Изуку ничего не говорил, молча провожал каждый день этот дом и делал вид, что все в порядке. Возможно, Катсуки его понимал. Зачем вспоминать то, что так сильно дерет изнутри? Зачем ему знать, как его выворачивало наизнанку от препаратов, как он крутился как животное в болезненных судорогах? Катсуки сильно, до боли, зажмурился. Он не хотел представлять это. Понимал, почему Изуку молчал. А Катсуки и не замечал ничего. Много ли он упустил такого? Тяжелого, но важного для Изуку? Катсуки просто не спрашивал… Его язык всегда был в самой глубокой заднице. Даби видел, как Катсуки смотрит на этот дом. Но промолчал. Сам понимал, о чем так громко молчит Бакуго. Ему самому было тяжело возвращаться сюда, снова. Когда твердил себе, верил, был убежден, что ничто его больше с Сецуной Токаге не связывает. Даби уставился в профиль лица Катсуки. Не мог отвести взгляд. Если что-то причиняет боль, это нужно вырезать. Но нет. Не помогает. Он взял его за руку, приводя в чувство. Катсуки быстро моргнул, выпрямился и странно посмотрел на Даби. Уронил глаза на их руки, долго смотрел. Но не отошел. Позволял это делать. Для Даби уже это молчание служило о многом. Они дошли до нужной двери. Старались держаться подальше от окон и, если слышали посторонние звуки, останавливались, прислушиваясь. Если звуки стихали, они делали шаг дальше. Даби остановился у двери и потянулся к ручке. Квартира не была заперта. Ну конечно, ведь он сам ее не закрыл в тот день, когда решился на убийство Токоями и встрече с Катсуки. С тех пор никого не интересовала квартира, где жила умершая девушка. Даби открыл дверь, она двинулась вперед с тихим скрипом. Их встретила тишина и яркий свет от фонаря, отражающийся из окна. Искусственный цвет падал на потертый, весь в пыли, стол. Кроме отражения фонаря здесь не было никого. Даби знал это. Поэтому сделал первый шаг. А за ним зашел и Катсуки. Закрыл дверь и дернул защелку. У Сецуны была небольшая однокомнатная квартирка. Сразу у входа располагалась кухня, а посередине обеденный стол. Комната была совмещена с гостиной — дальше стоял маленький диванчик, на котором и обычной девушке со средним ростом с трудом удавалось расположиться, и дешевый телевизор с приставкой. Комната стояла слева, именно ее Токаге выделила специально под Изуку, не заботясь о себе и засыпая каждую ночь на этом неудобном диване. Катсуки обратил внимание, что эта квартира практически совпадала по размерам с его бывшей квартирой в Спринг-сити. Эта схожесть скрутило горло. Бакуго сковал внутренний позыв от чувства, что в той комнате сбоку, может, он найдет хоть какие-то следы Изуку. Ему уже стало неважно, что он сможет обнаружить — будь то пустые банки от препаратов, капельницы, грязные простыни — он желал найти любое упоминание об Изуку. Для него это в который раз означало, что Изуку здесь, совсем рядом, в одном городе. Что Катсуки уже не одинок как тогда. В четырех стенах квартиры Спринг-сити с криками и хлопками от выстрелов. Только не в то проклятое место. Бакуго направился в комнату, а Даби подошел к столу. Провел по нему рукой. Пыль прилипла к ладони. Он поднес ее к глазам, как будто частички пыли — это мозаика. Мозаика, которая могла показать воспоминание. Ему пришлось вспомнить не по своей воле. Сецуна открыла дверь, сдерживая улыбку. Даби, прислонившись к косяку, докуривал остатки сигареты и беспощадно бросил бычок на порог, молча заходя внутрь. Сецуна пропустила его, прожигая взглядом. Что-то требовала, определенно. — Ради чего позвала? — сразу перешел к делу Даби. — Опять Мидорию по всему Анджелу искать требуешь? Нет уж, ищи других. По-хозяйски расхаживал по квартире, замечая включенный на паузу телевизор, кипящие кастрюли на плите, от которых исходил густой запах еды. Даби заглянул в приоткрытую щелку двери. Мидория был погружен в сон. Повернувшись лицом к стенке, сжался в позе эмбриона и совсем тихо посапывал. В вену воткнута привычная капельница. Сецуна подошла ближе и посмотрела на Мидорию. Ее взгляд смягчился и погрустнел. — Он начал много спать, — прошептала Сецуна. Обхватила Даби за предплечье, положила голову на плечо. — Часто хмурится во сне. Ему снится что-то нехорошее. Это точно не походило на заботливых родителей, которые исподтишка следили за сном сына. Это походило на то, что было в действительности: хладнокровный убийца, непомерно заботливая девчонка, возомнившая себя спасителем, и наркоман в тяжелой стадии зависимости. Картина для сказок Дисней, не меньше. — Позвала тебя на ужин, — ответила Сецуна на причину его прибытия. — И я знала, что ты не согласишься, если напрямую предложить. Она была права. Даби ни за что не пришел бы, если она решила провести с ним вечер. — На что ты надеешься, Токаге? Сецуна лишь пожала плечами. Подняла голову и приятно улыбнулась. — Что мы поужинаем? Даби убрал наваждение с лица, поморщился. Отряхнул пыль о джинсы. Простое, ничего не значащее воспоминание, и почему он решил его вспомнить? Даби был голоден, и только. Он тоже решил посетить отдельную комнату. Остановившись в дверях, наблюдал, как Катсуки, сидя на полу, перебирает бумаги в руках. Это оказались фотографии. Даби присел на кровать, рядом с Катсуки. Ничего не говорил. Разговор только все испортит. Катсуки листал фотографии. Их было немного, но они были очень значимыми: край письменного стола, в который упирается его коленка, приоткрытое окно, приближенный край шкафа напротив кровати. Эти фотографии были сделаны лежа, как будто Изуку пробовал новое устройство, которое ему дали. Рядом с Катсуки стояла капельница. Он знал, для чего она. И что Изуку, просыпаясь, первым делом брал фотоаппарат с края стола и фотографировал первый попавшийся момент. Даже такие, нечеткие и в местах кривоватые фото были очень живыми, Катсуки бы так никогда не смог сделать. Только единожды он смог сфоткать нормально. Эта фотография всегда лежала в кармане. Разбирая фотки одну за другой и бережно откладывая их в сторону ровной стопочкой, Катсуки вперился в очередную, отличную от тех, что Изуку делал. На этой фотографии был запечатлен он сам. В женском пушистом халате и боксерах, чесал голову и разлеплял глаза ото сна. Но не с зеленым цветом волос, а с прежним натуральным цветом густых кудрей. Морщился от яркого света из окна в коридоре и смотрел в объектив. Будто Сецуна наспех решила сфоткать неуклюжего и сонного друга пока тот не успел сообразить. Он не мог понять, был ли счастлив Изуку в тот момент. Ненавидел ли лечение Токаге и хотел ли сбежать подальше. Он не мог различить это в выражении лица, что только сильнее сжимало сердце. Катсуки долго смотрел на эту фотографию, вглядывался в черты лица, и почувствовал как начало щипать на лице. Пальцы подрагивали, удерживая фото. С усилием оторвался от разглядывания и положил в отдельную стопку. Достал из кармана смятое фото, аккуратно пригладил, и положил рядом. Не было смысла скрывать их от Даби. Он и так все уже знал. Продолжил перебирать остальные. Удивившись, он обернулся на Даби. — Чего? — Да так, кое-что твое тут нашел, — Катсуки протянул фотографию. Даби сильно нахмурился, потому что не доверял увиденному. Точнее, его профилю на фотографии. Катсуки только подытожил. Когда и так все ясно: — Оказывается, тебя, мудака объебанного, любили. Я еще смягчил. Даби не сдержал смешка. — Да, слишком мягко ты меня описал. Катсуки мотнул головой, устроился на кровати рядом с Даби. Стопку фотографий положил на стол, кроме двух. Самых важных. Чувства сильно душили в районе горла. Он должен был выговориться, даже если слушателем оказался Даби. — Когда мы с ним в последний раз виделись, он в тюрьму приходил, всякую чушь говорил, что вытащить меня хочет, — он тяжело выдохнул. Голос слегка дрожал. Теперь уже совместно с правой ногой, тик которой не удавалось унять. — А я тогда нагрубил в своей манере, чтобы держался подальше. Какой же я еблан. Нервно обернулся, устроившись лежа на кровати. На кровати, где в поту и боли Изуку превозмогал ужасные ломки. Согнул ноги под себя, принял позу эмбриона. Как Изуку когда-то во время беспокойного сна. Фотографии притянул к груди, защищая или пытаясь ими защититься. — А теперь он из-за меня лежит в больнице. Продолжаю, блять, калечить. Слишком это корежило. Слишком будоражило, до нервной дрожи в теле. Хотел разнести эту квартиру к чертовой матери, но не посмеет: не хотел вредить ничему, что связано с Мидорией. Даби видел его угрызения. Не уходил, сидел на кровати подле его скрюченного тела, вслушивался. Не хотел слышать, если произойдет страшное. Если Катсуки, окончательно изведя себя, начнет плакать. Тогда Даби начнет резать глотки безостановочно, всем Тараканам, копам, замешанных в криминале, застрелит Кейго вместе с его боссом. Будет вскрывать горла один за другим, беспощадно, выпускать кишки, полностью погрузившись в кровь. А напоследок и себе горло вскроет. Потому что не выдержит такого — видеть, как Катсуки плачет, и ничего не делать. Лишь бы Бакуго намекнул, что дает согласие убивать, не задумываясь. Но Катсуки не даст согласие. Слишком он любил геройствовать. Даби вдруг представил его тем пятнадцатилетним подростком, которого встретил на парковке. Взлохмаченного, взвинченного от причитаний учителей, и сердитым выражением лица. — Я боюсь к нему идти, — шепот проник в уши. Катсуки сжался сильнее, утыкаясь лбом в стену. — Не выдержу. Даби все еще видит в нем того подростка. Только он уже не был для него братом, со слов самого Катсуки. Не был прежним Даби. Он продолжал держать свою фотографию в руках, сгорбившись. С силой сглотнул. — Если не пойдешь, будешь жалеть. — А если еще больше этим покалечу? — Катсуки окончательно сошел с ума, Даби это понял. Потому что прежний Катсуки ни за что в жизни бы не признавался перед ним в своих переживаниях. Возможно, внутри него набатом стучит одиночество. Другую причину Даби признавать отказывался. — Ты ведь хочешь увидеться, — сказал Даби. — Тогда не стоит сомневаться. Ведь он живой, и также ждет тебя. Знай, что этим точно не навредишь. Катсуки молчал, сильно зажмурившись. Только спустя время, когда каждый из них был глубоко погружен в себя, сказал на выдохе: — Мудак ты. Отчего-то Даби почувствовал облегчение. Что прежний Бакуго не потерян. Мелко улыбнулся, пряча фотографию в карман. Захотелось ее сохранить. — Найду что-нибудь поесть. Жрать охота. А потом придумаем план, как в госпиталь попасть. Копы же снуют как в задницу ужаленные. Даби встал в места, напоследок посмотрел на Катсуки и открыл дверь в коридор. Услышал тихий шепот, от которого все тело замерло: — Спасибо. Это уже не было прежним Катсуки. Прежний благодарить не умел. Он просто научился это делать. Даби улыбнулся, кивнул в тишину и тихо прикрыл за собой дверь.

***

Можешь не обманывать, я всё равно увижу

Твои импульсы по телу, и я слышу, как ты дышишь

Среда. Ночь (01.00 АМ — 02.00 АМ)

Последствия событий в тюрьме строгого режима в Лос-Анджелесе сотрудники полиции прочувствовали на себе в полной мере. Их практически ежедневные переработки и круглосуточный режим, к всеобщему разочарованию сотрудников, оплачивались не так много, как хотелось бы. Ко всему прочему начальство взвалило на рядовых копов непомерно высокие показатели поимки беглых преступников, на которых не хватало ни людей, ни обеспечения необходимым оборудованием: табельного оружия, служебных машин или компьютеров для оформления сотни тысяч документов. От уставших полицейских надейся только на коряво исписанный лист со штрафом и желание, чтобы ты исчез с его глаз. Не то, чтобы им было все равно на малолетнего пацана, решившего превысить скорость больше разрешенного. Просто у них были более важные дела, чем нашкодившие подростки. Например, одни из самых опасных преступников в последней практике работы полиции. От усталости в СМИ прорываются открытые отчеты, в которых скользит довольно скудная статистика: за полмесяца с происшествия в тюрьме Лос-Анджелеса полиции удалось поймать лишь тридцать процентов от общего количества сбежавших заключенных. Всего лишь треть от общего количества. Треть мелких, не особо умных преступников, которые не так сильно и скрывались, продолжали воровать в супермаркетах и открыто показывались в самых популярных точках по продаже наркотиков. Поэтому внезапно появляющиеся преступники в полицейском участке радуют их наравне с отгулом от работы на два, а то и три часа. Копы стали очень гостеприимны, как показалось Бубайгаваре. Особенно — когда ему даже предложили сигареты и стакан воды под удивленно скосившееся лицо. Но даже в таком случае странное радушие полиции, которым сыр сам попал в мышеловку, грозит не такой сильной опасностью, как открытый и громкий город, некогда так сильно любимым Джином. Но не сейчас. Не тогда, когда по Лос-Анджелесу, городу свободы, гордости и молодости ходит Даби. Джин мнет фильтр от сигареты, быстро прижимает ко рту и делает несколько коротких затяжек. Голову трясет — сказывается отсутствие привычной маски на голове. Он ждет. Копы приковали его наручниками к столу и ушли, ничего толком не объяснив, чего же они ждут от него в допросной комнате, покрытой тонкой сигаретной дымкой сотен таких же, как и он. Преступников, серьезных и нет. Тело ныло. Особенно — бедро, куда Даби всадил ему пулю. Но эта ноющая боль не позволяла вычеркнуть из головы леденящий внутренности взгляд чуть ли не самой смерти. Пальцы сжимают фильтр сигареты, оттягивают от дрожащих губ. Джин вздрогнул, когда дверь резко приоткрылась, и внутрь зашел полицейский. Он небрежно кинул стопку документов на стол и грузно присел напротив, ножки металлического стула неприятно скрипнули по плитке. Бубайгавара поморщился. — Два часа ночи, не мог выбрать более удобное время? — недовольно проговорил полицейский. Снял черные очки и грубо кинул на стол. Устроил одну руку на спинке стула, развалившись на нем. — Из-за вас и так отдыха не видать. Джину не дали вставить слово. Полицейский лениво открыл его личное дело и пробежался по нему глазами. — Итак, Бубайгавара Джин, — начал сухо коп, переворачивая страницы досье. — Привод в четырнадцать за наркотики, в шестнадцать — за поджог и кражу со взломом. Просидел десятку в тюрьме, вышел по УДО, а потом — условный срок за продажу наркотиков, — полицейский равнодушно хмыкнул. Не стал читать дальше, закрыл досье и уставился на Бубайгавару. — Какими судьбами шестерка Шигараки у нас забыла? — Безопасности ищу, — грубо ответил мужчина, нахмуриваясь. Ему сильно не нравился этот коп — слишком много себе позволяет. Было в нем что-то такое, то ледяное ощущение, которое Джин словил в день встречи с Даби. — Или бежишь от старого знакомого? — на удивление четко подметил полицейский. Его взгляд упал на ногу Джина. — Смотрю, Даби не пришиб до смерти. С чего вдруг у него открылось благородство к тебе? У Джина глаза полезли на лоб от слов полицейского. — Но как вы… — Давай не будем превращать нашу беседу в любезничество, — отмахнулся полицейский. Было видно по внешнему виду, как его утомил короткий разговор, а, скорее, монолог с самим собой. — Я знаю, откуда ты, Джин, — без прежнего приличия заговорил полицейский. Подался ближе, устраивая руки на столе. — Знаю, от кого бежишь и почему пришел к нам, как подбитый пес. Знаю, чем ты занимался у Шигараки. Но это мало меня интересует. Он поднялся с места. Обошел стол и устроился за спиной Джина. Мужчина дернул рукой в наручнике: его страшили действия копа. Он повернул голову. Полицейский не стал бродить вокруг да около. Он совершенно не был похож на других, ленивых и обросших жиром сотрудников правопорядка, для которых признания преступника — возможность отлынивать от основной работы. Этот коп был другим. Джин снова почувствовал животный страх, словно сзади коп сбросил чужую маску и дал свободу внутреннему Даби, пришедшему отомстить. — Мне нужны подробности того дня, когда Даби тебя пристрелил, — неожиданно для Бубайгавары заговорил полицейский. — И желательно побыстрее. Джин все еще не мог прийти в себя. Он обернулся через плечо, неуверенно переспрашивая: — Пристрелил Даби? Но для чего это вам… Ему не дали договорить. Схватив в охапку волосы на затылке, коп так сильно приложил Джина лицом к столу, что на башке, казалось, появилась сильная трещина. Перед глазами проступила пелена, разрываемая невыносимой болью в районе лба и висков. — Сказал же, побыстрее. Его волосы отпустили грубо, вновь отталкивая голову к столу. Второй удар пришелся гораздо слабее, но не для агонии внутри черепной коробки: Джин медленно втянул воздух через рот, сипло постанывая. Коп устроился на столе, присев на край, и скрестил руки на груди. Яркий жетон окружного отдела полиции бил в глаза. Джин схватился свободной рукой за лоб, чтобы удержать голову. — Еще раз испытаешь мое терпение, убью на этот самом месте. Джин еле смог сглотнуть слюну. Один глаз приоткрылся и в спасительном жесте посмотрел на черное стекло допросной, молясь, чтобы другие полицейские помогли ему. Но внутренний голос вопил: два часа ночи, Джин. Никто не придет. И вновь вынужден был сглотнуть слюну с силой. Рассказал, как встретился с Даби в баре, бежал от него в страхе, как Даби пристрелил его, но не довершил дело до конца. Полицейский, не моргая, смотрел на него, лишь изредка кивая. Как будто это то, что ему нужно было услышать. — И что, так и приставил к голове пистолет? — удивленным голосом спросил он. — Что дальше было? — Ноги я двинул, вот что дальше было, — ответил хмуро Джин. Следил за руками копа. Боялся, что снова резко схватит за голову. Они замолчали. Коп о чем-то думал про себя, стуча пальцами по столу. А Джин ждал, когда его уже вытащат отсюда. Подальше от этого странного полицейского. Коп резко хлопнул ладонью по столу. Джин дернулся. — На сегодня все, Бубайгавара Джин. Решетка тебе не повредит. Коп вышел из допросной. Тогда Джин смог облегченно выдохнуть. Кейго вышел из полицейского участка. Достал пачку сигарет и закурил. Поднял голову к небу. Отчего-то натянул довольную улыбку на лицо. Когда он скурил третью сигарету, перед ним остановилась черная тонированная в круг машина. Кейго выбросил бычок на асфальт и открыл заднюю дверь. Резко выдохнул, хлопнул по коленкам. — Двигай. Машина неспешно уехала с улицы. Кейго в который раз удостоверился, каким же красивым Лос-Анджелес был ночью. Он так любил этот город. Сидящий на переднем пассажирском кресле в черном костюме повернулся к нему. — Мы смогли проследить за Кеми. Недалеко уехали. Обосновались в поле к северо-западу отсюда. Кейго промолчал. Хотелось подремать, он широко зевнул, а после достал из багажника черную оружейную сумку. Снял кожанку и положил солнцезащитные очки рядом с курткой. — Двигай туда, — коротко сообщил он. Расстегнул сумку, достал автомат и пересчитал магазин. Надел черную кофту с длинными рукавами, на нее нацепил бронежилет. Изо рта вырвался смешок. — Ну и бредятина. Наставил оружие ко лбу, чего ж не пристрелил тогда? — Кейго помотал головой. — Надо рассказать боссу, тоже посмеется, романтики чертовы. Вставил магазин в автомат. Посмотрел в боковое окно. Не мог насытиться красотой ночного города.