Тодороки (stay close for your sake)
26 апреля 2026 г., 21:17
Примечания:
Для удобства и понимания хронологии подглавы были разбиты на время, ближайшие главы в связи с насыщенностью событий будут идти в таком же формате
Всем приятного чтения)
Pretty young boy with a death wish
Молодой красивый мальчик, жаждущий смерти
Got your mother's eyes and
От матери у тебя глаза
Stardust on your lips
А на губах у тебя звёздная пыль
Deathwish — Akiaura, LONOWN & Baby Jane
Вторник. Утро (10.00 AM -11.00 AM)
Шинсо не был любителем библиотек. Да и книг особо он не читал и в принципе считал систему образования пустой тратой времени. Теоретические знания, считал он, важны в мирное время. Считал, теория не защитит его среди грязных, холодных и опасных улиц города, означающий городов ангелов, цветов, солнечного света и сборищем голливудских звезд, или просто — Лос-Анджелес. И на тупой вопрос на фейсбуке: какую бы книгу ты взял на необитаемый остров? — он бы ответил просто: нож, без прикрас. Но библиотека ему нужна не для того, чтобы найти подходящую скуке книгу. Он знал, что там может найти пропажу в виде своего друга, дотошного и нудного, самовлюбленного и отчаянного, или просто — Монома. А еще хотел не сидеть на месте. Тодороки укатил в Лос-Анджелес, Мидория в больнице, и их планы потихоньку, но сходят на нет. Во временном затишье Шинсо хотел сделать хоть что-то, даже если что-то — помочь Мономе не впасть в уныние. Хитоши не был хорошим другом, это правда. Но не помочь он не мог. Началась перемена. В коридорах разразился гомон, из которого парень хотел поскорее уйти. Старался не встретиться со знакомым лицом однокурсника или преподавателя, пробираясь через идущий на него поток болтающих студентов, и дошел, наконец, до дверей библиотеки. Внутри тлела тишина. Шагая мимо высоких стеллажей с книгами, Шинсо искал глазами нужную табличку по юриспруденции. Спрятал под пальто заготовленный для Мономы его противно-сладкий кофе, который тот начал пить вместо привычного горького американо. Хитоши не был хорошим другом, но такие мелочи на свое удивление мог запомнить. Стеллажи закончились, Шинсо ступил в открытое пространство, заполненное длинными столами напротив окон. Они были приоткрыты: застоялый воздух разбавлялся свежим ветерком. Не трудно было догадаться, что единственным посетителем библиотеки на большой перемене был Монома. Блондин сидел, уткнувшись в толмут неморгающим взглядом. Шинсо невольно нахмурился, окидывая не свежий, и, скорее, потрепанный вид друга: помятая рубашка, пиджак, небрежно скинутый на стул рядом, волосы, лежащие на голове в хаотическом порядке, но что еще хуже — покрасневшие глаза и залегшие под ними сероватые складки. Монома решил отринуть сон как излишнее его организму — подумал Шинсо. Синяки под глазами было его стилевым решением, и уж точно не подходящие такому человеку, как Монома. Хитоши не был хорошим другом, это верно. Но при виде Мономы его скупое на чувство сердце сильно ударило по грудной клетке. Шинсо незамеченным дошел до блондина и хотел было хлопнуть рукой по его сгорбленной спине, но, на миг задумавшись, передумал. И поставил возле Мономы кофе, а сам сел рядом. Пиджак кинул на стол. Нейто дернулся, наконец заметил подле себя знакомое лицо, моргнул пару раз, но не поменялся в позе: казалось, только сильнее похмурел и вновь уставился в книгу перед собой. — За столько пропусков тебя и отчислить могут, знал? — вместо приветствия сказал Монома, устраивая голову на согнутой руке. Его голос был пресен и тих, что не нравилось и одновременно напрягало Шинсо. — Это и к лучшему: я не признаю нашу систему образования, — ответил Шинсо, соглашаясь на пустую болтовню. На первое время. — Не хочу тратить время на пустословный и бесполезный диплом. Это вы, юристы, любите языком выебнуться. Издевка не оправдалась: вместо усмешки и ответного сарказма лицо Мономы даже не дернулось в нечто подобие улыбки. Он все так же продолжал читать непонятную ересь перед собой. Хитоши пробежался по названию на корешке книги и нахмурился сильнее. — Все-таки решил идти до конца? — спросил Шинсо. Монома неопределенно дернул плечами, переворачивая страницу книги по гражданскому судопроизводству, и пробубнил под нос: — Не люблю бросать начатое. — А если серьезно? Монома наконец оторвался от книги. Усталый взгляд скользнул по оконной раме и упал с тяжестью на лицо Шинсо. Словно он слишком выжат, чтобы произносить очевидное. — Хит, а ты как думаешь? — кисло произнес блондин. Туловище наклонилось к парте, некогда утонченно прямая спина скривилась так сильно, что не позавидовал бы Горбун из Нотр-Дама. — Мне, черт побери, никогда так не было больно. С тех самых пор, как умерла Сецуна. Чего ты от меня ждешь? Шинсо нечего было ответить. Он опустил голову вниз, рассматривая паркет. Монома медленно выдохнул и потянулся к стакану кофе. — Отмени судебное заседание, пока не поздно, — предложил Шинсо, на что получил в кои-то веки привычную усмешку. — Да ну? Тогда легче подойти к Мирио и самому сказать, что он может и дальше делать людям плохо, — Монома поставил пустой стаканчик из-под кофе, и мотнул головой. — Нет, Хит. Нельзя давать никакой шанс Мирио, что он может остаться безнаказанным. Эта мразь должна получить по заслугам. — И что суд решит? — Сразу видно, что тебе на учебу плевать, — цыкнул блондин, громко захлопывая книгу. Повернулся к Шинсо. — Мы, как ты выразился, юристы, которые любим языком выебнуться, знаем, какую юридическую силу имеет судебное решение, — Хитоши невольно обрадовался вот этому: прежнему Мономе, что умничает направо и налево. И готов потерпеть всплеск критики в свою сторону. — И если я смогу доказать нечистоту Мирио перед судьей, этого паршивца ждет несладкая жизнь с огромными штрафами, запретами и, что еще лучше, тюремным сроком, — в серых глазах показался огонек ярости. — И я сделаю все возможное, уж поверь мне, Хит, что Мирио не будет дальше так слащаво улыбаться, врываться в чужой дом и трогать мою жен… — Монома осекся. Огонек, так быстро появившийся, так же быстро и потух. Он словно вспомнил, где находится. Повернулся обратно к парте. — В общем, ты понял. — Но ведь… — Шинсо запнулся. Уставился на колени. — Не думаю, что Ашидо придет на заседание суда после всего… — он дернул плечами, словно виноват. — Ну, после вчерашнего. Монома надолго замолчал. Скулы задергались. Они сидели в тишине до тихого звучания звонка за стенами библиотеки. Лежащие на газоне студенты лениво плелись в сторону университета. — Я идиот, раз думал, что чувства взаимны, — прервал тишину Монома. — Это слишком… не знаю, — обреченно выдохнул блондин, пряча лицо в ладонях. — Я не знаю, что делать дальше, Хит. Я думал, что может быть, хотя бы на кроху важен для нее… Шинсо не был хорошим другом, это верно. Он не умел поддерживать, не умел сопереживать, но чувство вины преобладало хмурое естество. Не хотел шутить, как известный на университет ловелас так сильно переживал от безответных чувств к подруге его бывшей девушки, но можно ли говорить о Сецуне как о бывшей… Шинсо вздрогнул. Воспоминания о Сецуне вызвали мурашки по телу и неожиданную боль в груди. Он потянулся рукой и дотронулся до плеча Мономы. Тот, дернувшись, не дал отказа. Наоборот, словно наклонил плечо ближе, соглашаясь на поддержку. На те крохи взаимности, которые мог дать скупой на эмоции Шинсо. Шинсо не был хорошим другом, но он желал, чтобы его друзья не страдали. — Хит, я же так ее люблю, черт, — с болью шептал Монома, уже не сдерживая эмоции. Брови свелись к переносице, глаза зажмурились. Шинсо подсел ближе, обхватывая парня за плечи. — Я надеялся, может… после Сецуны… — Тише, Нейт, — мягко перебил Шинсо, понимая, к чему он клонит. — Видимо, это и есть френдзона, к которой я был не готов, — невесело хмыкнул блондин, поднимая покрасневшие глаза, покрытые влажной пленкой. — Ты был прав… — К черту правоту, я просто издевался, — грубо ответил Шинсо только для того, чтобы Монома не погружался в такие постыдные и неправильные мысли. — У тебя еще есть надежда: ты не получил повестки в суд на развод. — Это дело времени, — ответил Монома. — Хочу поскорее закончить со всем этим. С заседанием суда, с университетом… — Тебе нужна помощь? — предложил Шинсо. — Упечь Мирио в решетку, куда ему самое место. — Какой резон тебе лезть во все это? — удивленно спросил Монома. Если бы Хитоши знал правильный ответ на вопрос. — Просиживать время на учебе точно не стану. — Спасибо, Хит. Правда, спасибо за все. — Рано меня благодарить. Пойдем, поищем что-то в столовой, как раз все ушли на занятия. Монома дотянулся до пиджака, но не торопился надевать его. Сжал в руках, смотря куда-то вбок, задумчиво. — Я так привязался к ней и Сецуне… думал, что могу стать… — Тише, Нейт. Я все понимаю. Пойдем. Может, Хитоши и не был хорошим другом. Но, выбирая между счастьем друзей и самого себя, он не задумывался бы вовсе. Жаль, что это осознание пришло к нему лишь после смерти Сецуны и полусмерти его самого. — Пошли, Нейт. Все хорошо.***
You're so tired of this life
И ты так устал от этой жизни
Can I stand in your light?
Можно мне встать на твой свет?
Понедельник. Вечер (11.00 PM — 03.00 AM)
Каких-то двадцать миль на северо-запад по ночной трассе, и они будут в безопасности. Шото удивился, как Кеми быстро привела в порядок свою тачку после той ночи, где осколки стекла разворотили его правую руку. Такие экстремальные уроки вождения дают большой опыт — Шото научился чувствовать машину, мягче переключать передачи и резче закручивать руль на поворотах, не задумываясь, для чего ему эти навыки. Они ехали в сторону северо-запада, на место бывшего цыганского табора, и эти десять минут были слишком тихими. Замыкая на машине Кеми общую цепочку вместе с тойотой Саймона, Тодороки часто смотрел в зеркала, а молчание улиц, что они пересекали, тревожили сильнее. Хотел ради удачи помолиться, но Шото не знал молитв. — Сколько наших осталось? — спрашивала Кеми Саймона, пока Тодороки рядом нацеплял тяжелый бронежилет на рубашку. — Осталось вывести семерых человек, — ответил Саймон, настраивая рацию. Его глаза бегали вдоль улицы. — В основном невыносливые новички, желающие похвастаться храбростью. Кеми кивнула, сжав челюсти. — Я поеду первой, — заключила она. Похлопала Саймона по плечу, на секунду взглянула в его глаза, и отошла к камаро. — Вы с Тодороки замыкаете. Передавай, чтобы они стартовали по одному с разницей в десять секунд. — Хочешь, чтобы они были между нами как стая пасущихся овец? — с напряжением заговорил Саймон. Кеми остановилась на полпути, не обернулась. — Парни не станут соглашаться на такое. Кеми молчала. Тодороки успешно нацепил на себя бронежилет, его тяжесть непривычно давила на плечи. — Ты должна понимать, что Тараканы возьмутся за тебя, — продолжил Саймон. — Это не простая ночная поездка. Они будут следить за нами. Станут преследовать нас. Те парни готовы отдать за тебя жизнь, ты это знаешь. Так не бросай все на себя, Кеми. — Не стану менять план только, чтобы защитить себя, — ответила Кеми. Жестко и коротко. — Начинаем. — Кеми… — Думай о родне, Саймон. Об их безопасности. И только о этом. Дороги были пусты. Проезжающие гражданские машины видели несущуюся кавалькаду и прижимались в правый ряд, словно давно приняли правила игры. Шото считал, сколько административок мог бы получить за вождение чужой машины, ношение заведенного огнестрельного оружия, проезд на красный, наезд на двойную сплошную, что сбился со счета. В такие редкие моменты напряжение, застрявшее в окоченевших мышцах, растворялось тягучей горячей патокой в виде приливов адреналина. Он взял рацию. — Я не вижу Тараканов, — сообщил Шото. — Неужели не поедут за нами? — Если ты их не видишь, это не значит, что их нет, — ответил Саймон грубоватым голосом. Его тойота ехала рядом. — Научную муть про кота в коробке слышал? Шото усмехнулся, вспоминая разговор с Шинсо про кота Шредингера. А лучше — про суперпозицию уникального квантового Изуку. В разговор влезла Кеми. — Если увидите любую подозрительную тачку — в первую очередь берегите колеса. Кстати, совсем забыла сказать: Шото, ты умеешь пользоваться оружием? Тодороки мельком взглянул на пистолет, лежащий на пассажирском кресле, и честно признался: — Кеми, я первый раз взял оружие по пути в Лейквуд, — он пересек двойную сплошную и ехал по встречной полосе, Саймон ехал вдоль металлического ограждения колесо к колесу. — Этой информации тебе будет достаточно? — Знавала я одного паренька, который даже пистолет в руках держать правильно не умел, — гордо говорила Кеми. Он видел бампер камаро совсем далеко, маячивший огонек габаритов через пять совершенно разных машин. — И знаешь что? Мне удалось научить его стрелять за один день. — Хочешь научить меня стрелять из оружия? — спросил Шото. Позади на секунду замер яркий огонек, и тут же погас. Парень нахмурился. — Хочу сравнить, кто из вас двоих быстрее управится с оружием. — И кто же был первый? — спросил Шото. Кеми многозначительно промолчала в рацию, что дало жесткий намек понять, кто же был первый. В голове Тодороки проскочило воспоминание их поездки в Спринг-Сити, и его слова, вылитые с удивлением и обидой: Как водить ты тоже забыл, но вдруг «внезапно накатило»? Шото должен был понять, что дни, проведенные Мидорией в Лейквуде после неудавшейся гонки, были насыщены на события, оттого и тяжелее было принять тот факт, что Изуку вновь утаил от него эту правду. Правду, что научился водить благодаря Кеми. Что узнал всю подноготную из-за Кеми. Научился стрелять благодаря Кеми… Горечь одолела горло. Тодороки знал: Изуку скрывал это ради того, чтобы обезопасить остальных, но на деле это звучало слишком притянутым за уши. Тодороки осознавал, что Мидория продолжает действовать в одиночку. Шото понимал, это ради того, чтобы близкие были в безопасности. Но противная, склизкая мысль, прилипшая к мозгу словно назойливый червь, твердила, что его убеждения — ложь. И что он не был близок с Изуку… — Ты тоже это видел? — напряженно спросил Саймон, вырывая парня из задумчивости. Шото кивнул и ответил следом, стараясь не сводить глаз с зеркала заднего вида: — Да. Что-то мелькнуло вдалеке. — Уроды выключили фары, чтобы их не было видно, — ругнулся Саймон. — Кеми, они на подходе. Она хотела что-то сказать в рацию, но связь прервалась, издавая скрипящий звук. Шото увидел черные машины, направляющиеся в их сторону: уличные фонари на миг освещали их силуэты, и прятали в тени словно неупокоенные призраки автомагистрали. Металлическое ограждение закончилось, позволив Шото вернуться на свою полосу и поравняться с Саймоном. Краем глаза Тодороки заметил, как Саймон пытался прокричать что-то в неработающую рацию. Шото сглотнул противный комок в горле. Руки на руле покрылись испариной, набухшая вена на шее сильно стучала у ворота рубашки. Он дотянулся до пистолета и обхватил в руке. Она предательски дрожала. Рация продолжала издавать хрипящие звуки. Шото увидел, как черная машина с тонированными стеклами приблизилась практически вплотную. Следом за ней выплыла вторая, а затем и третья машина. Тонированные машины окружили Шото в полукруг: большие и быстрые, они угрожающе наседали кавалькадой парящих по асфальту орлов. Саймон сумел подъехать к тачкам Тараканов достаточно близко, чтобы Тодороки увидел в его руке увесистый глок, который он вытянул из открытого бокового стекла. Машины набирали скорость, дышали в бампер, из приоткрытых стекол виднелось копошение: человеческие силуэты в черных костюмах доставали свое оружие, похлеще пистолета Саймона. Они нацелились на колеса тачки Кеми. Раздалась череда глухих хлопков: Саймон, которого Тараканы не считали своей целью, высаживал обойму по корпусу бронированной тачки, но это мало помогало. Внезапная мысль прострелила в голове. Шото выкинул пистолет, из которого не умел стрелять, резко задал скорость, выезжая из полукруга, и дернулся влево, на соединяющуюся с трассой улицей. И сразу увидел, что его план оправдался: машины Тараканов вместо того, чтобы следовать за остальными, поехали за ним. Воздух разрезала автоматная очередь, стремящаяся разорвать колеса. Благо, что дорога была темна из-за отсутствия уличных фонарей, и ему удавалось держать на коротком поводке несущийся рой черных машин. Шото крепко схватился обеими руками за руль, повышая скорость. От волнения он дышал через рот короткими вздохами. Вилял зигзагами по улице спасая колеса машины и совершенно не думая, встретит ли впереди тупик или дорога вновь приведет его к трассе. Он не знал наверняка. Тараканы не отставали. Черные машины гулко прорезали тишину ночной улицы, а вместе с этим — продолжали палить по машине из бесконечного магазина патронов. Шото видел, как несколько пуль пробили бампер, зацепили крышу, разбили боковое стекло, но не дотянулись до колес. Позади темноту машин Тараканов прорезал ксеноновый свет дальников от машины. Позади преследователей за ними несся Саймон, удивительным образом оставшись целым. Рация перестала шипеть, и через нее прорезался громкий крик: — Тодороки, твою мать! Какого хрена? — Нам нужно оттащить их как можно дальше, — Тодороки удивился, как его голос быстро выговаривал слова, ни разу не дрогнув. Хотя рука, держащая рацию, выдавала его нервозность с головой. — Возвращайся в строй! Я их отвлеку. Шото бросил взгляд в заднее стекло: одна из черных машин набрала скорость, дыша в бампер. Рука высунулась из бокового стекла, но, чтобы зарядить очередью силуэт водителя, опустилась ниже, вновь нацелившись ударить по колесам. Миг осознания пролетел в голове Шото. В следующую секунду он резко дернул влево, задние колеса задали траекторию полукруга. Тодороки вспомнил все фильмы про гонки, и не придумал ничего лучше, чем дернуть за ручник, взвизгивая шинами по улице, резко опустить его и нажать на газ. Машина направлялась в сторону переулка, куда уж точно не влезут две едущие рядом машины. Тараканы, как Шото и подумал, резко затормозив, направились в его сторону. Назойливый попутчик в лице Саймона не особо тревожили их, а значит… — Им нужна Кеми живой, — выпалил свою догадку Шото в рацию. Рука крепко вцепилась в руль, объезжая как мог попадающиеся препятствия в виде мусорных баков, покрышек и груды кирпичей. — Они не знают, что я в машине Кеми. Надо воспользоваться этим и отвести их подальше от остальных. Яркие огни прокрались в темень переулка. Саймон успел проскочить перед Тараками за Шото, и проговорил в рацию: — Тормозам пизда, ты знаешь? Такой маневр не каждый безболезненно может сделать, следи за дорогой. — Зачем ты вылез перед ними? — закричал Шото в рацию, теряя хладнокровие. — Они могут пристрелить тебя! — Сам сказал, нужно занять время, так не бубни и лети вперед, — прервал Саймон. — Скоро будет резкий поворот на широкую улицу, тебе нужно уйти вправо, чтобы попасть на трассу Артижа, тебе ясно? — Да, — проглотив образовавшуюся слюну, Шото выжимал из скорости машины все, на что она была способна. Каменные стены домов неслись так быстро, что казались сплошным серым шумом. Он видел, как Тараканы наседали на Саймона, били широким капотом по бамперу. Переулок был слишком узким, и вытащить оружие не представлялось возможным. Тактический план Саймона был донельзя удачным: он выигрывал для Шото секунды проскочить из переулка на улицу и не зацепиться с Тараканами, и знал, что стрелять в его тойоту точно не станут. Это остановит движение и зароет их посередине переулка, потеряв драгоценное время. Эти выигрышные секунды были очень кстати. Посылая Шото удачи морганием дальним светом, Саймон резко дал по тормозам, встретившись задней частью с мордой черной тачки. В этот же миг Шото вылетел на широкую дорогу, вывернул руль, прорезая дорогу по диагонали, и ринулся вперед. Связь настроилась, и по рации раздался женский крик: — Саймон, Шото, вы где, мать твою? — орала в рацию Кеми не без доли испуга в голосе. — Скажите, что вы живы! — Тараканы преследуют нас, — ответил Тодороки, пролетая так быстро, что легкое направление руля в сторону скашивало траекторию. — Мы справимся, не меняй пути. — К черту, я еду за вами! По параллельной улице, пролетая дом за домом, Шото видел черную машину, решившую не соваться с остальными в переулок. Она набирала скорость и собиралась поравняться с Тодороки. — Мы задержим их, отправляйся в нужное место с остальными, — отрезал Шото, видя перед собой дорогу, уходящую выше, на трассу. Его сердце колотилось сильнее: позади он не видел огней тойоты Саймона. Это заставило его сбавить скорость. — Здесь нет места ненужному геройству, идиот! Тодороки сжал рацию в руке: — Саймон, ты как? Шото не услышал ответа на свой вопрос, лишь две машины, летящие вслед за ним по дороге. Без ярких огней, нагоняющих их словно назойливое насекомое. Кеми кричала в рацию: — От геройства люди дохнут быстрее рака, идиоты! Шото резко дал по тормозам, ручник пошел в ход, намекая, что тормозам точно станет пизда. Разум стал ледяным и вспоминал фразу, врезавшуюся глубоко в память: «Мои потуги — это способ почувствовать себя хоть на каплю легче» «Помогает?» Шото еще не знал ответа на этот вопрос. Он развернулся с визгом покрышек, устремившись на черные машины, приближающиеся с каждой миллисекундой все ближе. Он видел перед собой красные фонари машин, и руки, выставившие автоматы из окон. Тодороки эта мысль пришла в самую последнюю секунду. Перед тем, как прозвучали выстрелы, перед тем, как лобовое стекло разошлось в трещинах и разбилось. Перед тем, как в последнюю секунду Тодороки завернул на тротуар, улетая от направления движения Тараканов. Гул ветра бил в уши, он успел защитить лицо от осколков стекла, но чувствовал, как они разлетаются по всему салону. Чувствовал горький запах гари от покрышек, выполняющие свой последний трюк. Шото прищурился, заметив покореженную тачку Саймона, и вновь у него оставались секунды, чтобы совершить умалишенный маневр. Свободная рука расстегнула ремень безопасности. Тодороки дернул руль в сторону и одновременно открыл дверь. Сгруппировавшись, он выпал из машины: асфальт с острейшей болью встретил его в бок, локти и спину. От такого резкого действия тело потеряло контроль. Руки не слушались, гул в ушах бил так сильно, что разорвет голову в клочья. В горле перемешалась слюна, пыль и что-то острое, и Шото молился, чтобы это не было стеклом. Он не мог подняться на ноги. Все, на что было силы, это подогнать ноги под себя и заставить туловище приподняться с асфальта, но попытка не оправдалась успехом. Пелена перед глазами не позволяла видеть, как перед ним остановилась одна из преследующих машин. Из нее вышли несколько человек, топот их сапог гулом распространялся по улице. А Шото так и не мог заставить руки поднять тело. Тогда ему помогли. Вернее, заставили подняться, схватив пятерней за волосы и дернув вверх. Шото выдавил из горла шепелявый и мокрый звук, и почувствовал, как чей-то кулак врезается в его челюсть, повалив на асфальт снова. Тяжелый ботинок надавил на спину, а холодный металл прикоснулся к затылку. Казалось, его ушные перепонки взорвались уже давно, поскольку их голоса отдавались далеко позади его черепной коробки, расплываясь в серый шум. Но парень смог различить раздраженные и грубые нотки в их голосах: может, они злились, что в японской машине оказалась не Кеми, возможно, они возмещали злость на Тодороки за потраченное время, но этот гул перекрывался громко стучащим сердцем. Оно билось так громко и сильно, словно совершает последние толчки перед тем, как остановиться насовсем. Тогда Шото позволил себе закрыть глаза. Но ничего не почувствовал, а, может, все уже закончилось. Что-то громыхнуло вдали, металл убрался с его затылка, как и тяжелый ботинок, пригвоздивший к асфальту. Он дрожал от множества колес, оказавшихся поблизости. Тогда Шото услышал хлопки. Они были все громче, все ярче и сильнее, пока так же быстро не прекратились. Кто-то кричал. Вдалеке или совсем рядом. — Саймон, Шото! О господи, — к ним на всех порах летела Кеми, это точно был ее голос, и стук туфель, который приблизился к нему. Парень смог слегка оттолкнуться от асфальта, оставляя после себя тянущуюся струйку крови изо рта, образуя маленькую лужицу. Его подхватили маленькие руки, крепкие и ловкие. Запах сигарет окутал лицо. — Шото, ты жив? — взволнованный голос звучал четче, постепенно возвращая слух к обладателю. Руки переместились к его волосам, отлепляя локоны от окровавленного лба. — Скажи уже что-нибудь! Тодороки прокашлялся, сильно, туловище дергалось от сильных потуг выдавить из себя то, что застряло в горле. — Я… живой, — хрипло выдавил Шото. Голос резал горло, заставляя прокашливаться вновь. Кеми придержала его за грудь, пока он мало-мальски не смог присесть. — Что… с Саймоном? — спросил парень, отлепляя тяжесть, насевшую на веках. Кеми, заметив это, протерла их от крови и пыли. Ее вид тоже был не из лучших. — Жив, — с облегчением выдохнула она. — Успели вытащить его из машины, он еле дышал. Металл сдавил грудь. — А… Тараканы? — Уехали, — со злостью выплюнула Кеми, тяжело смотря влево, где, как мог догадаться Шото, скрылись преследователи. — Мы смогли подпались несколько их лап прежде, чем они пустились бежать. Но это ненадолго. Нам нельзя здесь оставаться. — Прости… за машину, — ответил Шото. — Ее ремонт будет… за мой счет. — Не смейте так больше делать, черт возьми, — прошипела сквозь зубы Кеми. Она злилась, боялась и была счастлива как никогда. — Здесь нет места геройству. — А что для тебя — геройство? Кеми не ответила. Прикусила нижнюю губу и молча помогла подняться Тодороки на ноги. Саймон оказался рядом, ему помогали сесть на задний ряд одной из уцелевших машин. — Не делай так больше, Шото. Пойдем, осталось немного до временной базы. Подлатаем вас с Саймоном. — Ты не ответила. — Видела я много геройств, Шото. Каждое геройство ведет за собой смерть. Поэтому больше никогда так не делай. — От этого мне… стало легче, — признался Шото. Кеми поняла, что он имел в виду. И промолчала. Он тоже понимал, для чего.***
I just want to be with you
Я просто хочу быть с тобой
Вторник. День (01.00 РМ — 02.00 РМ)
— Выглядишь еще хуже, чем я видел тебя в последний раз. Забавное стечение обстоятельств, когда цикличность жизни преподносит события. Изуку пригладил складки простыни, чувствуя на себе взгляд напротив. — Могу сказать то же самое. Монома не спешил сесть на стул у больничной койки. Его выражение серого лица было не сказать, что доброжелательным. Скорее, цинично-скупое и ожидающее объяснений. Мидория не спешил с ответом. Он вспоминал те давние времена, когда Монома попал в больницу. Как они, забыв обо всех кознях и многозначности, говорили искренне, открывая тяжело спрятанную в душе скорбь по подруге, которая объединила их. — Помнишь, мы разговаривали о доброте, когда я приходил к тебе в палату? — тихо спросил Мидория, стараясь не глядеть в глаза напротив. А Монома только и глядел, не сводил взгляда, впечатывался в силуэт друга словно пытался прожечь в нем дыру. — Очако сказала, ты помираешь, — ответил Нейто заместо того, чтобы вспомнить нечто общее, и скрестил руки на груди. Изуку заметил его неопрятный вид: помятую рубашку, расстегнутый пиджак, растрепанные волосы под аккомпанемент с большими синяками под глазами. Знал, из-за чего они. Но промолчал. — Я очень рад, что ты до сих пор беспокоишься обо мне, — улыбнулся Изуку, невольно дотрагиваясь до левой руки, куда ему напичкали несколько игл с препаратами. — Иначе бы ты не пришел, верно? Монома посмотрел вбок, в сторону окна, ведущего в коридор. Там, на лавочке, со скучающим выражением сидел Шинсо, провожая посетителей больницы хмурым, недружелюбным взглядом. — Ты ведь слышал, — с толикой неуверенности начал Нейто. Дернул плечами и потоптался на месте. Ему явно было неловко вспоминать тот день, когда накричал на Шото. — Ну, те слова, которые я говорил Шото. Ты ведь не мог пропустить этот момент, верно? — Да, — с трудом кивнул Изуку, сглатывая. — Я все слышал. — Тогда зачем позвал меня? — спросил парень. Они впервые встретились взглядами. Со слишком уставшими глазами серы и такими же — зелеными. Изуку прикусил язык. Если бы он прямо мог сказать Мономе причину, ради которой заставил его встретиться в больнице, то не колеблясь сообщил бы. Проблема заключалась в камере, удобно расположившейся в дальнем углу палаты и следящей за каждым вдохом и словом Мидории. Он знал, что так и есть, и давно принял игру с Кейго. Парень много размышлял над тем, как удобнее сообщить Мономе о помощи. Как сделать вид больного человека, кем, в принципе, и является, и продолжать работать. Ввиду его ограниченности перемещения, ему ничего не оставалось, как просить Урараку о помощи в удобно попавшийся момент. Почему Монома? Потому что Мидория знал остроту ума своего друга, его хладнокровие рассудительность, возможность найти выход из любой сложной ситуации. Проблема в том, что Монома в его текущем состоянии духа не станет доверять намекам. — Нейт, я понимаю, наши отношения нельзя назвать крепкой дружбой, — издалека начал Изуку, и эти слова неприятно отдавались изнутри. Тяжело было осознавать, как, на самом деле, их дружба была натянута с самого начала. Со всеми — с предвзятостью Мономы, непринятием Шинсо, брезгливостью Мины… но несмотря на это, они действительно стали ближе, искренней. Мидория вобрал воздух в легкие, от волнения начала кружиться голова. — И знаю, что я не могу считаться напрямую искренним, но знай, что я не таю на тебя зла. И никогда не таил. — Это что же получается, ты позвал меня выяснить отношения? — едко усмехнулся Монома. А больше от грусти. Глаза опустились в пол. Были видно, как ему некомфортно здесь находиться, и это после всех пережитых событий. Да, они были теми еще идиотами. — Чтобы быть искренними? Тогда я начну — да, я действительно был зол на тебя. Да даже сейчас я очень злюсь, хоть и сдерживаюсь, — плечи Мономы подались вперед, сгорбив некогда идеальную осанку. Словно ему было тяжело стоять под грузом переполняющих чувств. — И мне очень противно то, что я до сих пор злюсь из-за Сецуны, ведь это неправильно, верно? Дела давно минувших дней должны уйти в небытие, а твой вид всегда напоминает мне о том, что я был в ее жизни не в первых списках. — Ты не должен думать так, — ответил Мидория, нахмурившись. — Ты был дорог Сецуне. Как и все мы. — Вот именно, как и все мы, — с горечью улыбнулся Монома, а после, хлопнув себя по бокам, избавился от меланхоличного вида. Выпрямил осанку, поправил волосы и взглянул на Изуку взглядом сверху-вниз. Но Мидория слишком много видел. Он принял маску друга, поскольку знал, что так ему будет легче справляться с потоком эмоций. — Ну да ладно, это дела давно минувших дней, верно. Так что ты хотел, чтобы я выполнил перед твоим плаванием с Хароном по реке Стикс? — Я очень надеюсь, что настанет время, когда мы сможем поговорить по душам о всем, что было давно, — сказал Изуку, улыбнувшись. Монома кивнул, выдав слегка приподнятые губы в улыбке в ответ. — Меня самого гложет все, что связано с Сецуной. — Только если вы забудете свои самоубийственные наклонности. — Я постараюсь, — хмыкнул зеленоволосый. Он дотянулся до тумбочки, взял блокнот и ручку. — Я бы хотел, чтобы ты купил мне то, что здесь написано, — вырвав листок из блокнота, Изуку протянул его непонимающему Мономе. — Ты позвал меня, чтобы я тебе купил какие-то вещи? Мог бы просто позвонить, — нахмурился блондин, но листок принял. Он окинул Мидорию скептическим взглядом и прочитал написанное. Его брови поднялись, а рот приоткрылся: теперь уже удивленный и ошеломленный взгляд серы встретился с твердым зеленым. — Очень длинные слова лекарств, я бы не смог толком выговорить их в трубку, — непринужденно ответил Мидория, хотя Монома умный, он все понял сразу. — К тому же меня постоянно держат под препаратами, и я чувствую сильную сонливость. Ты поможешь? Монома не спешил с ответом. Он еще раз прочел слова на листке, сильно нахмурившись. А после коротко кивнул, убрав смятую бумагу в карман. — Я постараюсь, — прочистив горло, ответил блондин. — Будет трудновато их найти, но чего я только не делал в своей жизни. — Спасибо, Нейт. Они обменялись взглядами, молча говоря друг с другом, пока камера, неотрывно следящая за их диалогом, незаметно маячила в затемненном углу. — Тебе еще что-то нужно? — спросил Монома, на что Мидория покачал головой. — Ты и так много сделаешь для меня. — Только прошу, больше не влияй так сильно на Тодороки, — цокнув, сказал Монома, вспоминая случай их перепалки около палаты. — Мне он нравился прежним, молчаливым, когда не лез в душу. — Знаю, — не без тяжести ответил Мидория, уткнувшись глазами в простыню. Внезапный разговор о Тодороки подкосил всю серьезность. — Думаю, что справлюсь с этим. — И что ты будешь делать, когда, ну, — Монома замялся. — Когда все-таки найдешь его? Разговор между вами троими неизбежен. Мидория сжал губы, понимая, что шанс этого разговора будет увеличиваться с прогрессией. В особенности, когда он наконец сможет найти Катсуки, но об этом не стоит задумываться. Потому что Мидория не хотел об этом думать. — Ты ведь понимаешь, что Тодороки к тебе… — наседал Монома, но Изуку прервал его. — Знаю. — Не давай ему ложных надежд. Это плохо кончится. Монома собрался уходить, не попрощавшись. В гнетущей обстановке внезапного разговора не стоило лишний раз говорить о прощании и сожалениях. Но что-то заставило Моному раскрыть рот, выдавить мысль, что сидела в голове еще с самого начала посещения палаты: — Я хотел спросить, — с напряжением начал блондин. Его взгляд вдруг затвердел и искрил недружелюбием. — Мы с Миной… а, черт, ты ведь все знаешь, верно? Очако явно тебе все рассказала, поэтому у меня к тебе только один вопрос. Мидория приготовился к атаке, хотя совсем не был к ней готов. Он поднял голову, руки сжали простынь. Монома прищурился: — Чувства Мины к… — ему было тяжело проговаривать слова, но он все равно это делал. — К Каминари. Ты знал об этом? Молчание в ожидании ответа между ними затянулось, загустилось. Мидория отвел взгляд, что дал четкий и ясный ответ для Мономы. Он умный парень, и как же нечасто это его спасало. Он выдавил из себя безукоризненную ухмылку. — Ну да, наш Изуку знает все обо всех, не стоило и спрашивать. Она рассказала тебе? Или это было ясно для всех, кроме меня? — Нейт… — Молчи. Просто молчи. Я все понял. Монома вышел из палаты. Встретившись глазами с Шинсо, он хотел уйти из этого проклятого места как можно быстрее. Рука потянулась за смятым листком бумаги, прочитав еще раз слова, выведенные ровным, мелким почерком: За мной установили прослушку. Не подавай виду. Мне нужно дело о поджоге тюрьмы в Лос-Анджелесе. Информация может быть у Тсукаучи. Шинсо явно ждал объяснений их разговора с Мидорией. Но вместо ответа Монома просто ушел, молча, не оборачиваясь. Хитоши почуял нутром, что сейчас не стоит трогать друга. Бросил взгляд в палату Мидории, и его хмурое, серьезное лицо, не предвещало ничего хорошего. Шинсо направился туда, где, может, его не особо ожидали увидеть. Нутро тревожила мысль, которая тяготила его с самого начала посещения больницы — не было полиции, а это значит… Он подошел к палате Асуи. И рядом не было полиции. — Если вы к мисс Асуи, то, к сожалению, ее перевели в другой госпиталь, — произнесла медсестра, проходящая мимо. — Давно? — спросил Шинсо. Табличку с ее именем у входа в палату уже убрали. — Вчера ночью. Шинсо кивнул по наитию. Что-то тяжелое поселилось внутри, как давно отвыкшая привычка, которую ненароком получается вспомнить. Он повернулся к концу коридора. На него смотрела Очако, решившая посетить Тсую в последний раз. Но по взгляду Хитоши она все поняла и без слов.***
You don't see what I see in you
Ты не видишь того, что я вижу в тебе
Вторник. Вечер (07.00 РМ — 10.00 РМ)
Запах сена пропитал каждый угол. Этот сухой привкус оседал в носу и вызывал желание чихнуть. Одна из упаковок порвалась во время поездки: из небольшой дыры рассыпалось сено, отдающее приторным запахом остывшего лета и знойной жары. Даби протянул руку, вытянул длинный и сухой прут и принялся крутить в руках. На их долю подвернулась удача, которая давно не освещала путь: на стоянке грузовиков один из водителей в разговоре с коллегами проболтался, что его ждет долгая поездка в Сиэтл через маленький городок Спринг-сити. Отличная возможность не попадаться на глаза полиции, которая, со слов водителя, оккупировала все выезды из Лос-Анджелеса из-за двух особо опасных сбежавших заключенных. Даби это даже льстило, что уж. Незаметно прокравшись в фургон грузовика и спрятавшись среди ящиков удобрений, они успешно направлялись в сторону Спринг-сити. У Даби вертелось на языке красочное описание непревзойденной поездки водителя грузовика, который умел находить на трассе каждый подвернувшийся камень и кочку, но, вслушиваясь в скрипучую пресную попсу с радио, молчал. Молчал, крутил между пальцев сухой безжизненный прут и пробирался взглядом сквозь тьму фургона на того, кто сидел напротив. Катсуки держал в руках крест. Темнота накрывала плотной пеленой, подушечки пальцев огибали острые углы. В этой непроглядной темени знал, что Даби не сводит взгляда и слишком громко молчит. Но не скажет первым, если Катсуки не спросит. Это было странным открытием спустя короткое время выживания в Лос-Анджеле: оказывается, Даби умеет внимательно слушать и молчать, когда его просят. Однако говорить правду так до конца не научился. Катсуки огибает очередной угол креста, задерживаясь на остром конце, и нажимает пальцем. Поднимает голову: видит перед собой темноту, сквозь которую пробивается пара ярких не моргающих глаз. Это выглядело бы устрашающе, если бы Катсуки не понимал, почему так на него смотрят. — Этот коп не мать-Тереза, чтобы помогать мне стирать мое существование из базы данных. Без твоего носа здесь не обошлось. Глаза-маяки слегка щурятся, когда губы растягиваются в улыбке. — Можно сказать, это вершина айсберга, куда залезал мой назойливый нос. В ответ виснет молчание. — Ты не смог бы сбежать из тюрьмы в одиночку, — размышляет Катсуки, и каждым словом попадает в точку. Палец крепче цепляет угол креста. — Тебе нужен был кто-то, кто смог без подозрений забраться в головной отдел, незаметно выключить сигнализацию и открыть двери твоей камеры. Например, коп, который хорошо ладит с тюремными надзирателями. Даби продолжает молчать. Молчать и смотреть. — Пока ты идешь к камере Шигараки, коп, переодетый в форму надзирателя, отключает камеры, чтобы ты успел его угандошить, а потом умело подстраивает поджог, чтобы стереть улики, и открывает все тюремные камеры. Помогает тебе выбраться из горящей тюрьмы и… убивает по пути отца Киришимы, — Катсуки сжимает челюсть, крест больно врезается в палец. Капля крови течет по фаланге вниз, к ладони. Цедит сквозь сжатые зубы. — Ничего не упустил? — Отличная дедукция, — скупо отвечает Даби сухим голосом. Отводит глаза. — А полицейские до сих пор не почуяли подвоха. Их больше интересуют сбежавшие заключенные, опасные и безнаказанные, что мешают мнимой безопасности для голливудских звезд и бизнесменов. Кейго умело обводит всех вокруг пальца с десяток лет и заработал при этом не меньше главы мексиканского наркокартеля. Он профессионал в своем деле. — Как долго вы с ним работаете? — А что? Хочешь узнать, знал ли Кейго о тебе, о Хакамате и обо всех других? — Даби принимает решение атаковать колкой грубостью. Желание сыпать обвинительным сарказмом пропадает, медленно, как теряющееся желание чесать ноющую царапину. — Могу сказать прямо: нет ничего, чего не знает Кейго. — И как долго вы работаете? — достаточно недоброжелательно переспросил Катсуки, в чьих словах удается прослушать подозрение. — Достаточно, — образно ответил Даби, не желая считать время одновременной работы на Тараканов и Шигараки. — Чтобы понять, насколько Кейго дотошный и противный тип. Но я больше с ним не работаю, если ради этого ты задал свой вопрос. В ответ слышит колкое молчание. Чувствует, что Катсуки снова ему не верит. — Ты так спокойно сидишь передо мной и изливаешь очередной пиздешь, чтобы я тебе поверил, — едко подметил Бакуго. — Чтобы забыл, как ты сговорился с этой мразью, что убил отца моего друга. — Ты так легко говоришь слово друг, — не без горечи заметил Даби, ломая между пальцев сухую ветку. — Хотя знаком с ним не так много. Неужели так легко вселиться к тебе в доверие? — Не переводи тему, блять. Ты причастен к смерти отца Киришимы, даже не смей отрицать. — Я не отрицаю, — признается Даби. — И не собираюсь бежать от этой причастности. Я удивлен, как малознакомые тебе люди влезают в душу, из-за чего ты готов отдать за них жизнь. В тебе говорит инфантильность и жажда геройства. — А в тебе — ревность. — Я не ревную к тем, кто не стоит моего пальца, — слова из уст Даби вырвались быстрее, чем он их осознал. Это подцепляет Катсуки, это секундное помешательство и нервозность. Что радует и напрягает одновременно. — Ты принижаешь мои чувства. — Твои чувства пусть катятся к чертовой матери, а вдобавок ты и твои слащавые и дешевые речи. Даби гортанно хохотнул, поднимая голову вверх. — Как, оказывается, легко тебя купить ложной привязанностью и чувством важности. — Ты называешь это ложной привязанностью, но ты не идешь ни в какое сравнение с ними. Даже ни на йоту не приблизился к ним, — грубо отвечает Бакуго. Даби это коробит не на шутку. Напряженный воздух между ними бьет по вискам. Принуждает бить словами в ответ. — Ну и где они? Твои друзья, — плюет Даби последнее слово, чтобы не ему одному было так противно. — люди, которых ты наградил этим словом? Где они были, когда тебя обвинили в убийстве и посадили в тюрьму? Где они сейчас, твои так называемые друзья, к которым я не иду ни в какое сравнение? — услышав в ответ тишину, Даби почувствовал уверенность, что идет в верном направлении. Заставить Катсуки считать его мнение ложным. Он поддался вперед, смотря в темноту, где, как считал, сидит Катсуки и сверлит его ненавистным взглядом. — Борются за твою невиновность или молятся, что ты придешь живым и невредимым? Давай я открою тебе глаза: твои идиотские дружки заняты своей жизнью и своими проблемами, в которой тебе нет места. Все, что ты увидишь в их глазах прежде, чем мы умрем — это страх. Они боятся тебя, Кей. Они видят в тебе убийцу и преступника… Стоит уже понять это. Он ждал этого момента. Момента осознания в глазах напротив, скрытых от него темной дымкой фургона. Осознания истины после долгого времени ложных надежд. Даби знает это, убежден в своей правоте и хочет открыть глаза Катсуки. Он ждет злостных слов в ответ, отрицания и гнева, ругательств и чрезмерной эмоциональности. И холодеет лишь от того, что слышит тихий смех. Вырванный изо рта вынужденный смех, уставший, надрывный. — Вот оно, то самое чувство, раз за разом, — выдыхает в темноту Катсуки. Даби хмурит брови: его сердце начало биться сильнее, потому что не видит выражение лица парня, а неизвестности он не любит. — Знаешь, все те годы я реально верил тебе, верил во всю твою злоебучую ересь, словно наивный мелкий идиот. И знаешь, что самое лучшее: время, когда я перестал доверять тебе. Всем твоим словам и советам. Тогда я понял, что люди не видят во мне одну мразь. Ее видел в себе я сам, потому что слушал тебя. Но больше они для меня ничего не значат. — Уроки управления гневом не прошли даром, — пытался зацепить за живое Даби. У него есть тузы в рукавах. Как ударить посильнее. Проблема в том, что Катсуки знает про эти козыри и готов к ним. — Слышу в твоих словах излияния Хакаматы. Проблема в том, что у Катсуки теперь тоже появился козырь в рукаве. Сделанный из лезвия для бритвы. — Не делай виноватый вид. Тебе это не к лицу. — К чему ты клонишь? — удивился Даби. — Я не стану тебе помогать избавиться от чувства вины за смерть Токаге, — грубо ответил Катсуки. — Ты же ради этого сыпал грубостями. — Неужели? — Не уклоняйся от правды. Я знаю твои уловки. — Ты? Меня знаешь? Кей, ты слишком опрометчивый. — Да, я тебя знаю. Но хотел бы забыть. Между ними вновь воцарилась тишина. А вместе с ней — пролегающая пропасть из недопонимания, разрастающаяся после каждых споров. Даби не мог совладать со своей сутью: он был слишком упрям. И это упрямство сильно давило на горло. Катсуки сжал крест в ладони. Медленно втянул воздух, пропахший соломой и злостью. Затылок прислонился к металлическому навесу фургона. Под горечь слюны, образовавшейся в горле, и монотонный грохот колес он вспоминал давно минувшее, воспоминание, которое, казалось, давно стоило забыть. — Однажды старик смог засунуть меня в этот чертов кружок по управлению гневом, — вырвалось изо рта, появлялись прежние ощущения: легкий запах дерева от помещения, больше подходящее для спортивного зала, стоящие полукругом металлические стулья и едкий запах дешевого кофе, пропитавший все стены. — Я тогда после неудачной гонки попал, ну, ты помнишь, — он потер шею, убирая промозглое ощущение холода от того дня, когда пролетал по трассе Артижа. — Помню, как готов был поубивать всех за идиотизм. — Знаю, — неожиданно заявил Даби. Катсуки замолчал, вглядываясь вперед. Голос Даби показался сухим и тихим. — Ведь я там был. Стоял запах сырости от прошедшего дождя и приторный вкус кофе. Кровля была старой и долго не видела ремонта, отчего в каждом помещении при начинающемся дожде появлялись ведра, в которые размеренно, словно отмеряли секунды в часах, собирались капли воды. Этот размеренный тик его безумно бесил. Правая бровь то и дело вздымалась ввысь, и он сдерживал раздражение как мог. А их уроки считать дыхание были бесполезны. — Ну я ударил его, потому что меня вынудили, — продолжал свою невероятную историю очередной неизвестный спикер кружка идиотов, не умеющих держать кулаки при себе. — Больно много болтал лишнего, про мать мою, про сестру, вот и получил по роже. — Попрошу не использовать резкие слова, Филипп. Мы же учили с тобой, — мягким тембром произнес Энтони, тучный жизнерадостный мужик, который и затеял всю муть с кружками по управлению гневом. — Ну короче выбесил он меня тогда, — продолжил парень явно уголовной внешности. Катсуки косо взглянул на него, но лица не запомнил. Он считал лишним запоминать таких людей, которые только раздражали. — И спустя время мы встретились на улице. Я увидел, какой он побитый был, грязный. Его, похоже, знатно прижали. Ну мне тогда что-то типа… жалко его стало, что ли. Я пригласил его выпить пива. Теперь каждую пятницу собираемся в баре тут, за углом. Нормальный мужик попался. — В тебе заговорило милосердие, это похвально, — тихо сказал Хакамата, дружелюбно кивнув ему. Катсуки это только забавляло. Он фыркнул громче, чем рассчитывал, скрещивая руки на груди. — Если ты хотел бы что-то сказать, Катсуки, то говори, — похоже, Энтони рассчитал его реакцию как призыв к разговору. — Мы тебя выслушаем. Хакамата, сидящий подле него, повернулся. В его глазах проскочил интерес. А в голове Катсуки был только этот стук капель. И уж точно не какое-либо мнение к человеку, который подрался со старым другом и теперь пьет пиво. Поэтому он сказал коротко: — Пас. — Не хочешь поделиться с нами своими эмоциями? — допытывался Энтони. Он сидел прямо напротив Катсуки и не сводил своих щелок вместо глаз. — Пас. — Энтони, думаю, нам стоит сделать перерыв, — с улыбкой ответил Хакамата, прерывая попытки Энтони докопаться до парня. — Как вы считаете? Время уже позднее, предлагаю встретиться на следующей неделе прежним составом. Присутствующие согласились. Катсуки продолжал сидеть на месте, не собираясь идти, как все, пить невкусный кофе, стоять кучками и болтать о своей жизни. Он хотел уйти отсюда, что делать и собрался. Как назло, перед ним оказался Хакамата. Он протягивал стаканчик с кофе. — Сегодняшняя встреча прошла на удивление спокойно, — сообщил мужчина, продолжая протягивать стаканчик с кофе. — Как впечатление? Катсуки нахмурился. Он не хотел пить пропахший психологическими разговорами кофе и принял его только ради приличия. — Сплошной идиотизм, — правдиво ответил блондин. — Два мужика сцепились, а потом пошли пить пиво? И мне ему сочувствовать надо? — Люди приходят сюда делиться своими историями, — не почуяв колкого сарказма, продолжил священник. Окинул взглядом людей, борющихся с ненавистью в странном кружке, который по итогу ничего не даст. — Заводить знакомства. Ведь в частых случаях люди одиноки, и им хочется поделиться хоть с кем-то своими чувствами. Поэтому такие кружки — довольно популярное место посещения. — Бездари они и лентяи, — твердо заявил Катсуки. — Им нехер заняться. Вместо того, чтобы найти работу, ходят по таким местам и бесплатно хавают. Мне нечего им говорить. Хакамата улыбнулся. Он словно не чуял грубости со стороны парня, а может, за такое короткое время уже успел к ней привыкнуть. Бакуго вдруг стало неловко — он не привык вот так стоять и делиться своими мыслями, хоть и в отношении запущенных идиотов. Поэтому чувствовал напряжение в теле. — Это все, что от меня требовалось? — буркнул он, желая уже уйти из этого места. — Тогда я сваливаю. — Ты не хотел бы поделиться своей историей? — спросил Хакамата, заставляя Катсуки остановиться на пол пути. — Какой историей? — Любой. Неважно, — мягко ответил мужчина. Его безмятежность удивляла и настораживала. — Люди приходят делиться историями, чтобы они не грызли изнутри. Ты не хотел бы попробовать рассказать одну из них? — Здесь? — скептически выгнул бровь блондин. — Среди этих идиотов? — он фыркнул. — Нет уж, такой бредятиной я заниматься не собираюсь. — Для тебя важна компания? Тогда могу предложить тебе поговорить наедине, у меня в церкви. Завтра после службы. Катсуки не понимал его мотивов. — Нахрена тебе это? Хакамата поправил рукав рубашки. — Люди делятся историями, чтобы узнать друг друга лучше. Я готов поделиться несколькими своими. И хотел бы услышать одну из твоей, если позволишь. — Я не помню, чтобы видел тебя в тот день, — ответил Катсуки, вырываясь из воспоминания. — Ты и не мог, — спокойно произнес Даби, мотая между пальцев уже смятый прутик сухой травы. — Я наблюдал со стороны, так, что никто не смог меня увидеть. — И для чего ты туда заявился? Опять проследить за моей жизнью решил? — Отчасти, — тихо произнес Даби. Прикрыл глаза. — Просто… она была там в тот день. Даби пристроился в тени коридора, прислонившись к стене. Он слышал разговор Бакуго и Хакаматы, и руки непроизвольно сжимались в кулаки, стоило раскрыть рот этому священнику с болот. Но он не показывался и продолжал оставаться в тени. Даже когда увидел знакомую спину, уходящую к выходу из здания. Он торопился уйти отсюда, и Даби разделял его чувства. Он уже собрался проследовать за ним, чтобы в очередной раз заострить внимание Катсуки на неблагоприятном влиянии Хакаматы, но остановился. Потому что услышал довольно занимательный разговор. — Энтони, как думаешь, я поступаю правильно? — тихий голос Хакаматы раздался совсем рядом — видимо, он вместе с этим толстяком стояли около закусочного стола. Священник звучал удрученно, не так спокойно, как при разговоре с Бакуго. — Он очень закрытый, твой новый приятель, — задумчиво ответил Энтони, попеременно отхлебывая кофе. — Из него не так просто вытянуть и словечка, но думаю, если ты приведешь его еще раз, он, может, и начнет говорить. — Я не хочу заставлять его. — Не заставляй. Просто попроси. Я думаю, он к тебе прислушается. Как хорошо, что эти двое не слышали, как у Даби заскрипели зубы от такой наглости. — Я хочу как лучше для него. Возможно, я предпринимаю неправильные шаги для этого? — Адам, вся эта история выглядит очень… — Энтони подбирал правильные слова, — туманно. Я понимаю твои эмоции… но ведь это неизвестный парень, который, скорее всего, крепко связан с криминальными лицами. Тебе точно следует продолжать? — Я надеюсь, он сможет прислушаться к моим советам. У него очень тяжелая судьба, и я надеюсь, мои попытки взаимодействия станут для него оплотом надежды прекратить незаконную деятельность. Все же, я сильно волнуюсь за него. — Хотя стоит отдать должное: он явно чем-то напоминает Майкла. Если бы он был в таком же возрасте, — Энтони откашлялся. — Прости, что поднял эту тему… — Я понимаю, Энтони. Все в порядке. — Тогда и ты должен понять: что бы ты ни делал, он не сможет заменить тебе Майкла. Но тебе стоит попытаться сделать жизнь парня лучше. Я поддержу тебя. — Спасибо, Энтони. — Эти кружки по управлению гневом были такими же пустыми, как и мотивы Хакаматы воспитать из тебя приличного, покладистого человека. Надеюсь, хоть сейчас ты это понимаешь. Катсуки выслушал историю от Даби с каменным лицом. Крест в руках словно напитался теплом, и горел в ладонях. Даби не умел говорить правду. Но сейчас Катсуки казалось, что он не утаивал ни единой детали. — Ты долго молчишь, — заметил Даби. Хотя должен был догадаться, почему. — Может, самое время сказать, какой я мудак и продолжать слепо верить человеку, который в тебе и человека не видел? Видел бы ты их лица в тот день. Жаль, я решил оставить их в живых. — А сам-то ты лучше? — хрипло отозвался Катсуки. Даби не ответил. — Простите, могу ли я задать вам вопрос? Мягкий женский голос осторожно заговорил совсем рядом. Погрузившись в глубокие мысли, Хакамата вырвался из них, и увидел перед собой девушку, которую видел в кружке по управлению гневом впервые. Она не была похожа на тех, кому нужна консультационная помощь в вопросах гнева. Совсем наоборот. Она была спокойная и одновременно отчего-то отстраненная. Она завела за ухо короткий черный локон. Яркий взгляд янтарных глаз поднялся на мужчину. Хакамата впервые увидел столь удивительный цвет глаз. — Да, чем я могу вам помочь? — добродушно спросил он. Она не торопилась с ответом. Отводила взгляд в сторону, словно кто-то мог услышать их. — Вы ведь святой отец, верно? Я хочу спросить кое о чем. — Я вас слушаю. Ее голос был тихим, одиноким, но от этого чарующе красивым. — Все ли грехи можно искупить? Сказать по правде, Хакамата не ожидал такого вопроса. Однако что-то в отблесках этого янтаря ударило по сердцу, и он правдиво ответил: — Если есть искреннее желание искупить их. — И как я пойму, что у меня есть такое желание? — Это должно исходить из самого сердца. Девушка кивнула. На ее лицо медленно наползла короткая улыбка. — Дурак вы, святой отец. Это не помогает. — Ты не прав. Я не скорблю по ней, — отрицал Даби, рассказав об услышанном разговоре Сецуны с Хакаматой. — Мне лишь слегка… грустно. И только. — Так и звучит скорбь, — подытожил Катсуки. Даби пожал плечами. — Возможно. Только правильное определение скорби ничего не даст. — Нет. Это значит, что ты, черт возьми, умеешь чувствовать. Катсуки умеет выражать чувства через грубость. Даби не умеет вовсе. Но раз за разом такие разговоры вызывают улыбку на лице. — Она спрашивала его, словно хотела найти способ искупить мои грехи. Ну до чего же смешно, ты не находишь? — Ни хрена не смешно. — Кей, это выглядит словно ты пытаешься помочь мне, — сказал он мягче, чем рассчитывал. — Кто-то же должен. Даби почувствовал, как нечто неосязаемое тянет его вниз. Зарытое в глубине, оно создало брешь и тянет его за собой. Это осознание… да, оно самое. «Как ты и просил» Как тщетные попытки выкорчевать из Катсуки любую привязанность привело к осознанию, что он сам такой же. Как бы долго не бежал от этого. И тогда он рассказал то, что держал внутри. Токаге ждала его, не пряталась под проливным дождем. Стояла на крыльце, глядя вперед и вдаль. Одежда намокла, как и волосы, прилипшие к шее и лицу. Она повернулась к нему и протянула руку. Между ее пальцев тлела сигарета. — Я приготовила ее для тебя, — растаял ее голос сквозь гулкий стрекот капель по водостоку, сквозь скрип тормозов пролетающих машин. Она улыбалась. И протягивала ему сигарету. Даби сделал шаг, протягивая руку вперед. Тут хитрый прищур янтарей одержал победу: вмиг бросив сигарету на землю, ее пальцы обхватили его, сжимая ладонь. Она крепко держалась: от мокрых пальцев по руке текла вода. — Видимо, судьба говорит избавиться от этой привычки. Они стояли под проливным дождем, и у него не возникло желания оттянуть ладонь, спрятать в кармане. Вместо этого он сделал шаг ближе: свободная рука взяла край плаща и подняла над их головами, спасая от дождя. Сделал короткий, последний шаг: лицо Сецуны было близко, как и ее теплое дыхание, которое щекотало кожу. — Тогда не было дождя, Кей, — бросает Даби с тяжестью в голосе. — Тогда она ждала меня у выхода. Но понимала, что я не приду. Даби вспомнил, как сидел в темноте цокольного этажа, вслушиваясь в шаги выходящих из здания людей. Наблюдал через зарешеченное окно за ее силуэтом, поворотом головы, раз за разом возвращавшийся к выходу. Видел, как она обхватывала себя за плечи, прячась от ветра. Она ждала его бесконечно долго, как и он — бесконечно долго проторчал на месте, пока не решился выйти через задний выход. Раз за разом возвращаясь к глазам, направленным ко входу, с темной дымкой грусти. — Наверное, это последняя стадия, Кей. Если он подошел бы к ней в тот день, что бы изменилось? Что поменялось бы в его жизни, если бы они заговорили и пошли в одинаковом направлении? Даби со злостью, больше к самому себе, прошипел через сжатые зубы: — Последняя стадия — это начинать представлять, что было бы, если бы я решился. Возможно, стоило подойти к ней… тогда бы я не стал думать, что ее смерть — единственное решение. Фургон остановился. Они приехали в Спринг-Сити. Хорошо, что была темень, и Катсуки не видел его лица. Даже Даби не хотел видеть, как сейчас выглядит со стороны. — Если бы я встретился с ней в тот день, возможно, она осталась бы жива.***
I just want to be with you
Я просто хочу быть с тобой
Вторник. Вечер (06.00 РМ — 6.30 РМ)
Если мистер Андерсон, главный врач госпиталя в Спринг-Сити, и видел человеческое упрямство, то в случае с Мидорией Изуку он с уверенностью мог заявить, что такое упрямство он видел впервые за долгую медицинскую практику. Это упрямство было тем самым толчком к выздоровлению, как для других людей — длительная реабилитация. Казалось, одно только это человеческое чувство стояло выше всех сотен лет поисков препарата, лечащего все болезни. Казалось, Мидория Изуку мог уйти и во время хирургической операции, с развороченной грудью с отсутствующим сердцем, и идти на только лишь известной для него уверенности. Поэтому он больше не принуждал медсестер привязывать пациента к больничной койке. И разрешил Мидории перемещаться по территории госпиталя свободно. Это было необходимо для безопасности пациента. И, разумеется, в исследовательских целях тоже. Мидория сидел второй час в опустевшей столовой, погруженный в задумчивость. Недопитая и смятая коробка из-под яблочного сока одиноко лежала на столе. Остатки медперсонала, не успевшие пообедать вовремя, косо поглядывали на пациента в тонком хлопковом халате с босыми ногами, но молчали после
