В любви нет правил

      — Глава Ордена Цинхе Не, приветствую Вас в Облачных Глубинах.       Вэй Ин, прищурившись, смотрит на знакомого-чужого Хуайсана, что вернул его к жизни и исполосовал душу Лань Хуаня, обыграл Мэн Яо на его же поле и управлял ими с Лань Чжанем как марионетками. Воистину великим и ужасным человеком оказался неуклюжий, пугливый молодой глава ордена Цинхэ Не. Вэй Ин до сих пор не понимает, чего хочет больше — поблагодарить или сжать руки на тонкой шейке, спрятанной, как обычно, за большим веером.       — К сожалению, Хангуан-цзюнь, — он специально называет Лань Чжаня именно так, ставя барьер, — до вечера в отъезде, а Глава Ордена Гусу Лань…       Втягивает с шипением воздух, перебивая сам себя, подходит к Хуайсану вплотную, плюется каждым звуком:       — Как ты мог? Так его использовать?       Хуайсан опускает веер к груди, разглядывает Вэй Ина оценивающе, как многоопытный чиновник-интриган, решающий, достоин ли проситель ответа. Вэй Ин усмехается, растягивая губы в широкой улыбке, слепящей, но настолько опасной, что Хуайсан моментально течет лицом и вспоминает, как на одной охоте, куда брат взял вопреки его желанию, видел хищника, терзающего зубами глотку добычи: кровавые ошметки плоти летели по сторонам, жертва металась в агонии, а зверь лишь отфыркивался. Вряд ли он улыбался — просто добивал, уверенный в превосходстве. Взгляд Вэй Ина, ставший сейчас удивительно схожим с ледяным взглядом Лань Чжаня, улыбка, превратившаяся в оскал… таила явную угрозу: «Не играй снова с бывшим Старейшиной Илин, Незнайка, помни, тот Вэй Ин с Чэньцин — тоже я. Чревато…»       — Вэй… Господин Вэй… Я бы не сумел его убить. Сам. Нет таких сил.       — Нет сил?       Вэй Ин хватает Хуайсана за отвороты, и выражение его глаз снова меняется, — теперь это ярость Цзян Чэна, когда при нем упоминали Усяня, — Хуайсан видел пару раз подобное на Совете Кланов.       — Нет сил? Он, однорукий, истекающий кровью, едва дышал, да ты…       Вырывает у него веер, складывает щелчком и делает им резкий выпад мимо виска.       — Мог так же ткнуть ему в глаз, пробить насквозь. И он бы погиб. От твоей руки. Но использовал Цзэу-цзюна, зная, зная… Я почувствовал, а ты, за все годы, не понял, да? Про доверие, единение, разочарование.       Вэй Ин крутит веер как флейту.       — Трусливое чудовище ты, Глава ордена Цинхэ Не, лицемерное чудовище.       Слова Вэй Ина капают пыткой водой — безостановочно, размерно; изнутри Хуайсана поднимается волна скорби и боли, хочется закричать, но вместо этого отталкивает его, выпрямляясь, забирает веер, раскрывает — голос безучастный, монотонный, лишь набухшие вены на кисти выдают волнение:       — Чудовище? Как скажете, Господин Старейшина, повелитель мертвецов. Ведь Ваша правда честнее, так? Со спины Хангуан-цзюня сошли все шрамы? Племянник обнимает родителей? Ах, перестаньте, Господин Вэй…       Он даже не уворачивается, когда Вэй Ин, смотря исподлобья и раздувая ноздри, цепляет его мертвой хваткой за плечо:       — Вы умный человек и понимаете, мои слова — ответ на ваши. Задали вопрос, я отвечаю. Он будет долгим, но не поймете, если не расскажу… все.       Сбрасывая его ладонь и смотря прямо в лицо, Не Хуайсан продолжает, снова переходя на «ты»:       — Считаешь, не было повода мстительно желать смерти Мэн Яо? Брат, мой брат, он…       Хуайсан сглатывает, рубя воздух свободной рукой сверху вниз:       — … был мне всем. Первым во всем. Щедро дарил заботу, беспокойство, охранял, учил. Заваривал чай, когда болел. Знаешь, Вэй Усянь, я часто плохо себя чувствовал, не самое сильное ядро не всегда помогало устранить головную боль. Брат часами держал ладонь над моим лбом и скупо, сердито вставляя «пропадешь без меня, Хуайсан» и «хорошо, что есть я», рассказывал истории о великих воинах, предках, саблях, о том, как в детстве боялся лягушек, о первой убитой нечисти, подтыкал одеяло, а если меня начинало трясти, ложился рядом и грел. Вы знали такого Минцзюе, Вэй Усянь? Нет. И хороший друг Лань Хуань не знал. Брат, он…       Закрывает глаза, поднимая лицо к небу:       — …меня любил. Любил. И все равно, какое понятие ты вложишь в это слово. Как любят родную душу, но не хотят показывать на людях. Он видел во мне всегда, даже ругая, человека, достойного его. Понимаешь? А теперь скажи мне, великий бывший Старейшина Илин, кто из вас, лучших молодых заклинателей списка — красивых, искусных, смелых — хоть раз посмотрел на Хуайсана как на человека, что может быть равным вам другом по уму, силе, чувствам. Нет, никто, и ты, да-да, и ты, Вэй Усянь, мысленно приставляли к имени Хуайсан снисходительное «ааааа, он».       — Ты сам так себя поставил.       — Возможно. Да. Мне хотелось внимания в вашей компании. Статус позволял, образование, воспитание. Мы все, даже тогда в Гусу, были как-бы на одной ступеньке, ловили рыбу, я помню, Вэй Усянь, весело. Но… я все равно был для вас, нет, не хуже, но тем, с кем не говорят о делах, не делятся планами, лишь хорошо проводят время, а после отодвигают в сторону. А Минцзюе никогда не считал слабее себя. В бою проку нет, но я успокаивал его после сражений, как с врагами, так и с самим собой, мне он говорил об усталости, от него услышал, что дарю свет во тьме и нежность в буре. Собирал сведения со всей Поднебесной о его ци, притворяясь при этом несуразным Хуайсаном. И поверь — нашел бы. Не хватило времени. О, был так благодарен Лань Сичэню и… этому, когда они прилетали с цинем. А потом…       Моргает, слеза срывается с нижнего века и бежит по щеке, скрываясь за веером, делает несколько глубоких вдохов-выдохов открытым ртом:       — …Мэн Яо его уничтожил, бросил на поругание безродной собакой, не оставив даже праха. Я хотел сжечь Цинхе, принеся в жертву целый город богам ли, демонам, без разницы, только чтобы получить весть, куда пропал мой Чифэн-цзунь, могу ли помочь, стоит ли ждать.       Вэй Ин стоит неподвижно, скрестив руки на груди, смотрит поверх его головы.       — Был заперт в горе, и ни твои драгоценные Лани, ни твой бешеный братец не спросили, каково мне. О, прости, конечно же…       Хуайсан горько смеется:       — Глава Клана Гусу Лань как раз спросил. Цзэу-цзюн, названный брат Минцзюе, с изумительным изяществом стоящий рядом с Мэн Яо, о котором я тогда еще ничего не знал, положил руку мне на плечо, произнеся, что исчезновение старшего брата для него горькая утрата. Он корит себя за то, что поздно заметил, насколько быстро Минцзюе движется к искажению ци, иначе намного раньше стал бы играть «Песнь очищения сердца», учить Цзинь Гуанъяо. Я видел, ему действительно больно. Бросился на шею, бормотал, брат, не знаю, как жить дальше, не могу спать, есть, он держал ладонь на моей спине, не отталкивая, но сочувствия именно к себе… не к брату, а к себе, хотя бы фразой «пониманию, Хуайсан», я не услышал. Думаешь, Цзэу-цзюн был и не должен, да? Если я хотел равных отношений с такими, как вы, то и справляться — только сам, без публичных стенаний. Увы, не получилось соответствовать твоему…       Вэй Ин перебивает:       — Осторожно.       — Хорошо. А Мэн Яо…       Его голос ломается то ли подавляемым рыданием, то ли саркастическим смехом:       — …Сказал, лаская отработанном выражением и медовым голосом, — ни он, ни эр-гэ не поверят в его смерть, пока не увидят тела. И только за эти слова, Вэй Усянь, Мэн Яо должен был умереть. Я специально правду не искал, но верно говорят: нужно восстановить справедливость — доказательства придут сами. Длинная история, рассказывать не стану. Решил отомстить, действуя под маской несуразного Хуайсана, которая, справедливости ради, оказалась настолько убедительной, что никто не усомнился — правда или притворство. А мне было все равно, сколько человек, кто именно, как именно пострадают, пока я, прости, не я, вы моими руками поставите точку, и брат успокоится.       — Поэтому решил использовать Цзэу-цзюна?       — Нет. Нет. Но обстоятельства в храме менялись по ходу, показалось, что он утихомирит его раны и унесет на суд в Облачные Глубины, где вылечившийся Мэн Яо опять обведет всех вокруг пальца, сбежит. Или найдет способ смягчить наказание, известно же, в Гусу Лань не казнят. Подобный расклад не устраивал, не за тем я долго и витиевато связывал ниточки в один узел: людей, места, намеки, слухи. Нет. Мэн Яо должен был умереть в этом храме, на этом полу, в эту минуту. Все, что смог придумать без подготовки, крикнуть Цзэу-цзюну…       — Я помню.       — Постарайся не забыть и о добровольном пожертвовании тела некому Старейшине Илин.       — Зачем?       Пока Хуайсан молчит, Вэй Ин думает, если бы так с Лань Чжанем и он узнал — разве не вложил бы в свою месть все силы, не заставил ответить? Другое дело — убил сам. Сам. Перед глазами встает застывшее лицо Лань Сичэня, не выходящего из своего дома месяцами, оно сменяется признаниями Мэн Яо, Лань Чжанем, запечатывающем силы из-за струны на горле Вэй Ина, смеющимся Хуайсаном и стоящим рядом суровым Минцзюе.       Как понять, чья любовь правильнее, если к ней неприменимы никакие сравнения? Лань Сичэнь убил Мэн Яо, но использовал его Хуайсан, однако Мэн Яо лгал своему дорогому эр-гэ много лет, Минцзюе — родной брат Хуайсана, тот мстит за его страшную смерть, к которой подвел Мэн Яо, являясь при этом названным братом Минцзюе и Лань Сичэня.       Лань Чжань с мечом выступил против старейшин своего клана ради защиты темного Старейшины Илин, чьи деяния нарушали все правила Ордена Гусу Лань, а имя являлось символом управляемых мертвецов, темного пути и предательства.       Вэй Ин оставил Пристань Лотоса после разрушения и гибели дяди с тетей, оставил нуждающегося в нем Цзян Чэна ради спасения остатков клана Вэнь…       Он устало опускается на траву, Хуайсан, поколебавшись, садится рядом.       — Зачем тебе понабился я? Ритуал с телом?       Хуайсан произносит как само собой разумеющееся.       — Ты сильнее всех и отлично связываешь разрозненные факты. Знаешь смерть. Решил, если кто и разберется в цепочке следов, а, узнав, осуществит наказание — только ты.       Добавляет:       — Вы. Он всегда ждал.       — Знаю.       — Вы вдвоем — стихия и равновесие одновременно, они, в зависимости от обстоятельств, управляются вашим разумом или подчиняются сердцу. Такой баланс священен, поверь. А еще разрушителен для всех, вставших на вашем пути с недобрыми намерениями. Если дрогнет один, сила второго перетечет к нему. Он ради тебя сделает все, станет всем, а ты ради него договоришься с каждым, обдуришь любого. Это впечатляет.       — Наверное, должен сказать спасибо.       — Как хочешь. Мне не должен ничего.       — Я должен.       Голос за спиной заставляет обоих подскочить. Вэй Ин, не оборачиваясь, произносит:       — Ты раньше, чем обещал, Лань Чжань.       — Торопился.       — Я скучал.       Лань Чжань обходит их, мимолетно проводя губами по затылку Вэй Ина, встает перед Хуайсаном.       Следующая его фраза настолько длинная, что Вэй Ин открывает рот, кажется, Лань Чжань решил использовать трехдневный лимит слов:       — Глава Ордена Цинхэ Не, мне сложно не думать определенным образом о Ваших действиях в отношении моего брата, которые доставляют ему сейчас сильные страдания, но я также не могу не быть Вам благодарен за Ваши усилия по возвращению Вэй Ина. Суть и путь ритуала не важны. Поэтому мой долг перед Вами всегда останется неоплаченным. Если главе Ордена Цинхэ Не потребуется любая помощь, кроме убийства невиновных и причинения долгих мучений кому-либо, обращайтесь.       И добавляет тихо:       — Спасибо.       Хуайсан кивает:       — Благодарю. Буду иметь ввиду. Прямо сейчас есть просьба. Могу ли навестить Главу Ордена Гусу Лань в его уединении?       — Зачем?       — Я не чувствую огромной вины, но уклоняться от встречи с ним не считаю верным. Право Вашего брата сказать мне, если пожелает, любые слова, обвинить. Мы все защищаем тех, кого любим.       — Я спрошу.       — Нельзя ли провести без согласования?       Лань Чжань коротко качает головой:       — Нет. Встреча с Вами — решение брата.       — Хорошо. Я подожду.       — Спасибо.       Вэй Ин усмехается, да уж, получить в должники-союзники Лань Чжаня и бывшего Старейшину Илин — искусное завершение. Хуайсан прекрасно отдает себе отчет, что один без другого не ходят.       — Пройдете внутрь, Глава Ордена Цинхэ Не?       — Спасибо. С удовольствием прочитаю еще раз правила и вспомню молодость.       Оставив Вэй Ина возле цзинши, Лань Чжань сразу идет к брату передать просьбу Хуайсана, и что-то подсказывает — она будет удовлетворена. Лань Сичэнь практически не покидает дом, принимая лишь Ванцзи, но… Вполне возможно, идея встречи с бывшим Незнайкой является не такой и неразумной.       Легкий запах сандала проникает через дверь, и Вэй Ин, сидя на ступеньках, прикрывает глаза, откинувшись на локоть, вытягивает ноги, подставляет лицо вечернему ветру, представляет губы Лань Чжаня на висках, щеке…       …Но такой поцелуй ветер никогда не подарит. Приподнимается и ловит присевшего рядом Лань Чжаня за плечи, притирается к нему, трется носом о вырез ханьфу.       — Я тебя не слышал.       Лань Чжань гладит по голове, приподнимая волосы, целует сзади в шею, за ухом, в скулу:       — Ты красиво лежал.       — Я сидел!       — Красиво сидел.       Вэй Ин буркает «пффф» в его яремную впадину, подцепляя зубами кадык:       — Ночь без тебя ужасна. Пойдем. А то мой Нефрит совершенно непозволительно для белого одеяния и правил Гусу сидит на ступеньках.       Но Лань Чжань не двигается. Вэй Ин открывает глаза, — еле заметная складка между бровей говорит сама за себя, — берет его за запястья, целует по одному кончики пальцев. Тот неподвижен; беспокойство за брата, согласившегося встретиться с Хуайсаном, не позволяет уйти в цзинши, мало ли… вдруг потребуется помощь. Вряд ли, конечно, но все же. Они сидят молча до сумерек, вначале рядом, но чем темнее небо, тем теснее объятия. Лань Чжань вздыхает, не сводя взгляда с дорожки, по которой должен возвращаться Хуайсан.       — Сходить? И пусть неучтиво.       — Нет. Брат знает, что делает.       — Хорошо.       Только когда звезды вступают в полные права, в отдалении мелькает темная тень Хуайсана, Вэй Ин порывается бежать, но рука на плече останавливает:       — Завтра.       — Но…       — Все хорошо.       Лань Чжань сразу становится мягче, пластичнее, кто бы раньше сказал Вэй Ину, что этот человек может быть настолько гибким, он бы посмеялся. А сейчас… Хотя о гибкости думать не стоило, его воспоминания, ровно как и воображение, никогда не покидают голову, особенно о том, как проходят ночи. Хорошо, хорошо — и дни. Убедить Лань Чжаня забыть о ярком свете, подчеркивающем каждый изгиб тела, изменение взгляда, бисеринку пота — сложно. Но когда удается — ох, ох, оно того стоит. Картинка откровенная, необузданная, возбуждающая — в синей уличной темноте Вэй Ин, как наяву, видит лежащего под ним Лань Чжаня с откинутой навзничь рукой, свесившего голову с кровати, отчего волосы темной волной струятся по полу, а на дивной шее отпечатывается каждое глотание. Тихий долгий звук из приоткрытых губ отдает вибрацией в пах. Второй рукой Лань Чжань держит его за плечо так, словно боится упасть, хотя это Вэй Ин двигается на его члене, поднимаясь до самой головки и замирая для того, чтобы еще и еще раз услышать, как Лань Чжань выдыхает одним словом «Вэйин». Раскачивается взад-вперед, успевая наклоняться и быстро целовать его в ребра, ключицы. Собственный член беспокоит мало, какой смысл думать о нем, если понятно — достаточно сжать, и накроет. Разве бывает иначе? Нет. С ним — никогда.       Ночь, день, где бы ни были — обостренная обоюдная острота желания, вначале она требует прижаться друг к другу, настроить единый стук сердец: «тук» поет Вэй Ина, «тук» вторит Лань Чжаня, поймать в губы начало фразы: улыбка-песня «яяяя» — короткий шепот в ответ «я». И только тогда срывается тело.       Лань Чжань, расчерченный солнцем, — прекрасен.       Лань Чжань, прикрытый темнотой ночи, — прекрасен.       Лань Чжань в отблеске свечи — прекрасен.       Лань Чжань туманным утром — прекрасен.       Лань Чжань прекрасен всегда.       Его Лань Чжань — позднее прозрение, Вэй Ин иногда просыпается и думает, как тот жил, нося в себе боль с ожиданием, поиск с верой, тринадцать лет одиночества, в котором он его, оказывается, уже любил. Вопреки мнению, клану, слухам и самому Вэй Ину. Который, убежав в смерть, бросил, бросил…       Но есть вещи, что не в силах изменить, метания же «как бы если бы, то…» разъедают настоящие чувства, мешают увидеть ценность, счастье каждого — нового, сегодняшнего дня. Где они — есть.       — Лань Чжань, ты устал, помогу раздеться, попрошу принести горячую воду, ванну. Надо смыть с тебя дорожную пыль.       Тот чуть приподнимает уголки губ — его улыбку, даже самую незаметную, Вэй Ин всегда видит и слышит.       — Хорошо.       Пока готовят, Лань Чжань перебирает струны правой рукой, левой обнимая Вэй Ина, чистые ноты поднимаются светлыми фонариками сквозь потолок — в небо.       Сколько раз Вэй Ин целовал каждый шрам на спине Лань Чжаня? Сколько раз обводил их, выучив наизусть все узлы, толстые и тонкие отметины, изломанные, прямые, рассекшие тело до костей, залившие липкой кровью. У них нет начала и конца, — замысловатый жуткий рисунок с грубыми кляксами, — Вэй Ин до последнего вздоха будет носить внутри его отпечаток. Прижимается лбом между голых лопаток: «Прости…». Лань Чжань поворачивается, берет его лицо в руки, смотрит пристально, качая головой снова и снова.       — Ты плакал?       Любой ответ страшен.       — Да. После. С Сичэнем.       Он видит такую же, как сейчас, ночь, Лань Чжаня с искромсанной кожей и стиснутыми кулаками, взмах кнута. Чуть притопленное чувство вины вырывается наружу бешеной дрожью — подгибаются колени, лязгают зубы, вокруг не комната, а красно-черная битва Безночного города.       Лань Чжань хватает и, держа на руках, чуть ли не падает на пол, укладывая на себя. Целует, целует, целует. Дрожь отступает.       Они неподвижно лежат грудь к груди, тишину нарушает треск свечи и шум ветра. Сколько прошло времени? Наверное, за полночь, Лань Чжань устал, хотел помыться, вода остыла, уроки ранним утром никто не отменял. Вэй Ин поднимает голову:       — Не дал тебе отдохнуть.       — Глупости.       — Вода холодная.       — Хорошо.       — Все еще хочешь залезть?       — Да.       — Тогда я отойду на безопасное расстояние, иначе тебе не останется даже пары часов на сон.       Лань Чжань молчит, но желание выдают потемневшие глаза, дрогнувшие ресницы. Снимает штаны, заходит в ванну, как наследный принц на трон, садится в нее с той самой покатой плавной грацией, после которой, — Вэй Ину ли не знать, — его член уже не подвластен контролю. Сдерживать слово становится трудно, стоит лишь представить, и рука сама ныряет в штаны — сжать, перехватить… Сдергивает их, задирает рубашку, прижимая подол подбородком, опирается лопатками о стену и, выгнувшись вперед, резко, отрывисто дрочит. Лань Чжань смотрит. Жадно. Не моргая. Вэй Ин знает, что будет дальше. Оба знают.       — Иди сюда.       — Ты мокрый.       — Иди.       Крадучись, подходит…       — Я не полезу, снова сломаем и разольем.       — Не надо. Движения Лань Чжаня по его члену мощные, ровные, то сильно до боли, то слабо до муки, ритм и пульсация крови по венам — одно целое. Вэй Ина выворачивает дугой, колени опять сводит дрожью, но это иная дрожь, та, после которой хочется только жить. Много. Полно. Вместе. Лань Чжань опускает испачканную руку в воду, притягивает Вэй Ина к себе, целует в живот, прикусывая выпирающие кости, пупок, но тот тянет его за плечи вверх, заставляя подняться.       — Потом, домоешься потом.       Тот также царственно переступает через борт, становится в белую лунную дорожку, капли воды светятся росой на мраморе. Вэй Ин опускается на колени, слыша сдавленное:       — Ты не…       Сколько бы раз он не доставлял Лань Чжаню подобное удовольствие, тот всегда смущается, и это еще один огромный довод в пользу практиковать ласки ртом чаще — такой Лань Чжань вызывает запредельно нежное, мягкое чувство тепла и одновременно порыва защитить, уберечь.       Слизывает языком воду с внутренней стороны бедер, запуская между ними ладони, разводит шире, твердым языком мелко, дробно, осторожно бьет по мошонке, прихватывая ее губами, втягивает в рот, вызывая беспомощный звук, похожий на «вэйуаа». Обхватывает член в кольцо, меняя нажим, проводит вниз-вверх-вниз-вверх-вниз-вверх, целуется с головкой и, наконец, натягивается ртом почти до конца, пряча зубы и активно смачивая кожу слюной. Двигается короткими рывками с небольшими паузами, на каждой из них плотно сжимая губы. Лань Чжань крепко держит его за голову, короткие низкие рыки синхронны с толчками в рот, - Вэй Ин расслабляет горло, положа руки на ягодицы, тянет на себя сильнее, сильнее. Слова без слов: «Хочу, чтобы ты входил не сдерживаясь, хочу». Лань Чжань осторожничает, но когда Вэй Ин, смочив указательный палец слюной, стекающей из угла рта, надавливает на анус — поглаживая, постукивая, - срывается. Дышать сложно, лоб колотится о пах, горло свербит, но это сладкая прелюдия к тому, как...       Лань Чжань с протяжным «мммм» и, — Вэй Ин знает, — полностью расслабленными мышцами лица, легким румянцем, кончит ему в глотку.       А потом беспорядочные поцелуи, перемешивающие их запахи, вкусы…       Интересно, в источнике вода холоднее, чем в ванной? Вэй Ину стыдно за подобные мысли, но Лань Чжань смотрит вопросительно, взгляд — открытая книга. Вэй Ин кивает:       — Там точно чище. Но ты не отдохнешь…       Лань Чжань кладет два пальца ему на губы:       — Не думай.