хроники декаданса

Острые клыки, изъеденные лимонной кислотой энергетиков, впиваются в голубоватую кожу. Свежие гематомы багровеют на взявшейся мурашками, лишенной летнего грязного загара шее. Черные спортивки мокнут под натиском грязи из лужи у дороги, волосы слипаются и свешиваются на лоб, ресницы склеиваются. Никто у него никогда по-настоящему не спрашивал: чего он хочет. Он и не знает. Он не знает, чего хочет. Хочет умереть? Страшно. Он смотрит на тебя, и тебе страшно, язык сворачивается и сопит в сухом горле. По ночному городу вы шагаете по грязным разбитым дорогам, мимо жилых комплексов, мимо мертвой администрации с чёрными дырками окон, мимо вашего детского садика, мимо замшелых фонтанов на площади, мимо полицейского участка — пряча бутылку. Твой голос один раздается в летней плотной тьме, и душится в его глубоком дыхании, душит тебя. И смех над собственной шуткой глохнет и болезненно клокочет где-то в горле. Он не станет приставать, только посмотрит украдкой, поправив штаны. Матерям давно плевать на проебавшихся сыновей. Чувствуешь сам свое ебнувшееся от давления сердце, падаешь на колени. Отшучиваешься как обычно. Сам не понимаешь, зачем опять доводишь его до дома, а потом топаешь через весь город обратно в свой район. И такие, вот, вы непонятные и непонятые, и поэтому сходитесь окончательно, и остаетесь друг с другом. Не веришь в собственное предательство природы и поэтому кусаешь ему сухие губы-нитки в кровь, закатываешь истерику и выбиваешь зуб. Через неделю сам подходишь в школе и виновато отшучиваешься: «Значит, лишний был.» От местной шпаны — защищаешь, он улыбается окровавленным широким ртом, сплевывает на острые пыльные камни рыжую слюну. А ты морщишься. Зачем это опять делаешь? Потому что хочешь один его обижать, чтобы только ты. Помнишь его на коленях перед собой, а потом бежишь блевать, стирая остатки спермы с трусов — нет, это все хуйня. Через еще неделю, сглатывая склизкую слюну страха, сам подкатываешь — и как оно так сидеть? И как оно сидеть с раззявленным ртом? Как у стоматолога? Или хуже? Хуже. Еле как отплевываешься, пытаясь стереть с языка соленый привкус, пьёшь литр воды залпом и снова зло и слепо мажешь ему по губам, и снова на светлом мамином ковре капли крови. Он потом говорит, что мама ему с тобой общаться запретила. А бабки у его подъезда зовут наркоманом. Тебе с ним стыдно, а никого с тобой больше и нет. Никто в тебя и тебе не верит. Напиваешься сам с собой и плачешь в подушку, так мерзко, так низко, так стыдно. На следующий день снова подходишь к нему в школе, сглатываешь уже по привычке и пытаешься не ударить. За парту подсесть все равно не разрешаешь. Сидишь в гордом одиночестве, пялишься в окно на стройку и свинцовое небо. И снова выходные, и снова он зовёт тебя гулять. Зовёт, потому что опять поверил в перемирие. В прошлые разы ты ходил — думал ведь, он нормальный. Думал ведь, что ты сам нормальный. Конечно, идешь, готовясь вязко и едко шутить, сплевывая такую же слюну в залитую бензином лужу. В итоге, снова напиваешься и снова бьешь — сталкиваешь в грязь у стены, где его самое место. Он не дал себя поцеловать (грызть), потому что теперь боится. И тебе это чувство реально нравится, чувство чужого страха — сладкое. Именно поэтому он никуда не уйдёт — не отпустишь. Будешь больно хватать за руки, впиваясь в кожу отросшими ногтями, и все равно тащить в свои места, и слушать, как он глотает слёзы. Он ведь тоже думал, ты нормальный. А в груди дрожь. Сидите на бетоне заброшенной стройки, слушаете, как лапы собак хлюпают в грязи совсем рядом. Слышите их ищейское дыхание, а они ваше. Вроде успокоился, вроде собрался, спрашивает: — А ты зачем так со мной? Настолько ненавидишь меня? Слышишь голос его как чужой, какой-то непривычно крепкий и низкий, сам теряешься сначала. А потом скалишься: — Это я так люблю, — и делаешь глоток, такой, что закашливаешься.