Нечто превыше

***

      Май в этом году выдался теплым, а конкретно сегодняшний день еще и солнечным. Прошел парад Победы, до него первомайская демонстрация и народ даже в этом, далеко не крупном городишке на берегу Волги готовился к летнему отдыху.       Прямо сейчас дети помладше стайками сбегали со ступеней школы. Мальчишки неслись к берегу реки, на ходу срывая серые форменные пиджаки и ослабляя галстуки. Провинция. Сюда еще не добралась новомодная синяя форма. Девочки вели себя степеннее, хоть и торопливо, но с достоинством следуя в том же направлении. Старшеклассники, демонстрируя сознательность юных комсомольцев, расходились неспешно, чаще парами и тройками, чем гурьбой. В сторону речного пляжа никто из них не посмотрел, но я догадывался, что как только школа скроется из виду, и они убедятся, что бдительный взор особо рьяных учителей не преследует их, часть ребят сменит направление, наружу появятся сигареты, а то и спиртное, и вечер пятницы удастся и у них. Можно было проследить за ними, приструнить, воззвать к утерянной в пылу почти летнего ража ответственности и усердию советских граждан, но я был здесь не за этим.       Я стоял на видном месте, не скрываясь. Зачем? Тот человек, ради которого я здесь, меня безусловно узнает. А для остальных я просто мужчина с военной выправкой в добротном сером костюме. Им недосуг задумываться, кто я, откуда, и для чего приехал.       На крыльцо школы, построенной, наверное, в дореволюционные времена для иных целей, но реквизированной властью в пользу образования, вышли двое. Наверное, одни из последних, остающихся в без сомнения душных школьных стенах. Молодой, светловолосый мужчина и мальчик, лет четырнадцати. Обычный провинциальный школяр и добросовестный учитель. Мальчишка что-то показывал спутнику в тетради, задавая сто и один вопрос, мужчина улыбался, отвечая. Они остановились. Говорил мужчина тихо, я не расслышал ни слова, лицо мальчишки светилось восторгом. Что-то неприятно кольнуло в груди. Глупо ревновать к ребенку. Да что там, вообще ревновать. Смешно. Объективно, здесь нет ничего моего. А что у меня было, этому мальцу не достанется никогда.       Мужчина перевел взгляд от тетради и увидел меня. Он слегка побледнел, улыбка увяла, губы сжались в тонкую линию. Я подошел ближе, поднялся на крыльцо. Он следил за мной взглядом, не отрываясь. Я остановился в шаге, кивнул. Руку протягивать не стал, сомневаюсь, что рукопожатие бы состоялось.       Мальчишка глядел то на меня, то на своего учителя, вертя головой. Его снедало любопытство. Он открыл рот, чтобы задать вопрос, но был остановлен суховатым:       — Алеша, иди домой. На сегодня все.       Правильно, пусть засунет свое любопытство подальше или найдет ему лучшее применение. Мальчишка засопел, но свернул тетрадь и нехотя спустился с крыльца. Сделал несколько шагов, оглянулся, потом припустил к реке. Беги, беги, там тебя товарищи заждались.       Спровадив ученика, мужчина замолчал. Он смотрел на меня спокойно, без ненависти, не было в его взгляде такого горячего чувства, может толика презрения, может отвращения, нечто почти неуловимое, но неприятное. Мне хотелось сказать ему, что он изменился. Не внешне, нет, три года что мы не виделись, не отложили на его внешности значимого отпечатка. Как-то внутренне, в душе, если верить в ее существование. Впрочем, доподлинно я не знал, что происходило у него там, в этой самой душе, которой может и нет вовсе, или на сердце. Потому я тоже молчал, не отказывая себе в удовольствии смотреть в его умное, интеллигентное лицо.       Он не спрашивал, как я его нашел. Думаю, он догадывался, если не был твердо уверен, что я не терял его из виду. И в этом он прав. Мне ничего не стоило проследить его путь от нашей последней встречи. Я знал, что он уволился на следующий день, что уехал в Ленинград, перевез туда мать и брата. Прожил там полгода и уехал в один небольшой город, затем в другой, в итоге остановившись на этом. Здесь, он, очевидно, прижился, потому что находился тут последние полтора года и не проявлял наклонностей к перемене места. Я знал, что после Москвы нигде, кроме этого городка, он не преподавал литературу, а здесь вдруг вновь начал. Знал, что он не женат и не состоит ни в каких отношениях. Тут я испытывал двоякие, диаметрально противоположные, чувства: и какую-то злую, собственническую радость, и необычную для меня печаль, о том, что он пока не нашел своего счастья. Собственно, раньше мне вообще не было дела до чьего-либо счастья. Равно как я никогда не претендовал для кого-либо на подобную роль, да и сейчас не собирался.       Молчание становилось тягостным и вязким, и он прервал его в своей прямой манере:       — Зачем вы приехали?       Вот так, просто. Зачем я приехал. Простой вопрос предполагал простой ответ. Но простого ответа у меня не было. Та часть, что проста для меня, не проста для него, а другую он, наверное, мог понять глубже, чем я когда-либо смогу.       — Прокатимся, — кивнул я на припаркованный поодаль автомобиль и пошел вниз по ступеням. У меня даже мысли не возникло, что он не пойдет следом. Он никогда не был из тех, кто убегает.       Я сел за руль, дверца со стороны пассажирского кресла хлопнула. Мотор завелся, мы тронулись с места. Я скосил глаза на моего пассажира. Он отвернулся к окну, приспустил стекло и почти приник к нему. Действительно, в машине, постоявшей на солнцепеке дышалось душновато. Солнце сквозь стекло отбрасывало блики на его светлые волосы, он прикрыл глаза, ресницы казались такими длинными, еще длиннее, чем я помнил.       А когда я впервые увидел его, шел дождь.

***

      Зачем я сел в эту машину? Зачем он приехал? Почему теперь? Я прижимался лбом к стеклу, почти задыхаясь в душном после солнцепека салоне. Солнце мелькало между деревьями за окном. Я прикрыл глаза, чтобы не видеть этого мельтешения, а еще более не желая смотреть на человека, сидящего за рулем. Но даже сквозь веки, даже отвернувшись, я чувствовал его взгляд.       Когда я увидел его, стоящего у школы, я будто вновь вернулся на три года назад. Если бы про нас писали роман, хотя кому нужно такое чтиво, автор бы мог сказать, что я испытал шок, или использовал бы какое-то иное, более изощренное выражение, или напротив — банальность. Вроде «земля ушла из-под ног». Но мы были не в романе, поэтому я будто вернулся на три года назад.       Я вновь смотрел на высокого, прямого человека лет сорока. Ладно, прошло три года, теперь чуть-чуть за сорок. Его виски слегка поседели, складки у углов рта залегли глубже. В остальном я бы не сказал, что он сильно изменился. Такой же жесткий взгляд, такой же непререкаемый тон. Я допустил оплошность, первым задав вопрос, и он ей воспользовался также легко, как любым самым маленьким фактом, попадавшим в его поле зрения.       «Прокатимся». И я пошел и сел в эту чертову машину. Возможно, мне уже никогда не избавиться от того, что связало нас три года назад. Ну или не избавиться пока есть люди, которые мне дороги. В груди начинал скручиваться ледяной узел страха. Не за себя, не перед ним. За тех, кого я оставил в Ленинграде, надеясь, что более над ними не нависнет дамоклов меч. Этот ледяной узел резко контрастировал с жарким солнечным днем.       А когда мы увиделись впервые, лил дождь.