Нечто превыше

      Дождь зарядил с утра, мелкий, частый, противный. Не собирался он заканчиваться и сейчас. Однако, жалкие капризы природы не могли помешать принять новых членов в пионерскую организацию. Я стоял среди приглашенных гостей на торжественной линейке, проходившей из-за непогоды в актовом зале, и наблюдал как очередной юный октябренок становится не менее юным пионером. На мой взгляд, ничего в них не менялось со сменой статуса. Они, конечно, чувствовали иначе.       Я предпочел бы не стоять здесь. Пионерия и образование совершенно не мое дело. Мое управление занималось совсем другим. Однако, это была лучшая школа Москвы и директор этой школы – мой давний, хоть и не близкий знакомый. Визит на мероприятие тех или иных представителей власти - дань уважения престижу учебного заведения. Хотя на мой взгляд, визит сотрудника управления имел еще и другой смысл. Вроде как, убедитесь, дорогой товарищ, у нас все образцово-показательно, и наверх о том доложите. Поэтому я стоял, слушая как очередной звонкий детский голос произносит торжественное обещание жить, учиться и бороться. Убеждаться получалось не очень. На каждого первого здесь можно найти компромат, на каждого третьего он уже имелся в наличии. Если не на ребенка, так на его родителей, не на учителя, так на его детей или жену.       Наконец, последнему из потока этих взволнованных и радостных ребят повязали на шею галстук. Я вздохнул с облегчением. Почетных гостей ожидал чай и пирожные. Я, признаться, выпил бы что-нибудь покрепче, но хотел бы я посмотреть на того, кто осмелится мне предложить подобное в стенах школы. Так что чай и пирожные, чай и пирожные.       Мы с директором вышли покурить на порог, под навес. Не слишком хороший пример для подрастающего поколения, но у них в жизни полно примеров похуже. И получше. На кого равняться – выбор каждого.       Вместе с нами выскочил светловолосый подросток лет пятнадцати. Конечно, не курить. Он тут же собрал в кружок и приструнил резвящихся в лужах младшеклашек. Малышня слушала его, открыв рот.       – Это Петя. Наш лучший девятиклассник. Подает большие надежды, – Похвалился директор, почти благоговейно принимая из моего портсигара сигарету. Ничего, от меня не убудет, а давиться дымом того, что он там обычно курит, мне не хотелось.       Говорил директор слегка заискивающе. Наверное, рыльце все-таки было в пушку чуть больше, чем обычно. Ну, или просто рефлекс.       Я кивнул, мельком глядя на подростка. Симпатичный, серьезный, но какой-то слишком правильный. Я бы на месте директора особенно не надеялся. Такие иной раз еще более охотно идут по косой дорожке, чем школьные хулиганы и раздолбаи.       – А это его брат, Илья. – Вновь подал голос директор. – Пришел в этом году к нам работать учителем русского языка и литературы. По распределению, представляете! Один из лучших студентов, теперь подающий большие надежды преподаватель.       «Что ж у тебя все сегодня с большими надеждами», – подумал я, отворачиваясь от одного брата, чтоб посмотреть на другого. А этот оказался хорош. Молодой, ну, конечно, молодой, ведь только что распределился на работу. Тоже светловолосый. Он уже утратил подростковую нескладность, но в серых глазах еще оставались следы юношеского задора и, пожалуй, наивности. Лицо тоже серьезное, умное, но не производящее впечатление такой тошнотворной правильности, как у младшего брата. Красивое лицо, я бы сказал.       – Виктор Васильевич, – представился я, протягивая руку.       – Илья… Илья Степанович. – Запинка, с которой он присовокупил отчество, отчетливо свидетельствовала, что пользоваться им он пока не слишком привык.       Рука его оказалась узкой, мягкой, с тонкими пальцами. Черт возьми, интеллигенция. Небольшое огрубение кожи я почувствовал только на указательном и среднем пальце. Много пишет? Пожалуй.       Какой-нибудь из писак сказал бы, что у меня сразу возникло желание. Или чувства. С первого взгляда. И ошибся бы. Ничего особенного не возникло. Разве что нечто сродни тому, когда смотришь на статую или картину. Просто смотришь. Без потребительских побуждений.       – Литература, значит, – сказал я полушутя, полусерьезно, – Опасный предмет. Большое влияние на неокрепшие умы.       Он моргнул, спокойно убрал руку, и пожав плечами произнес:       – Думаю, так можно сказать о любом школьном предмете.       Директор притих как будто забыл, как дышать. Мне стало весело. Так вот ты какой, едва вылупившийся учитель. Конечно, он не знал, кто я такой. А может, и догадывался. Сказал, что считал нужным. Открыто, спокойно и твердо. Ничего предосудительного, ни в самих словах, ни в тоне. Только слушатель ему попался особенный.       – Иван Карпович, я пойду, у меня урок. – Обратился он к директору и, дождавшись одобрительного кивка, вошел в школьное здание.       Интересно, что директора как Ивана Карповича знали последние лет двадцать пять-тридцать. А в метрике написано: Иохан Карлович. Такие вещи старались не выпячивать. Не стоило. Хотя любому дураку, кто на него поглядел, все стало бы ясно без метрики. Впрочем, за то, что он – директор советской школы, что уже больше десяти лет держался на этом посту, что школа при нем уже который год лучшая в Москве, я его уважал. Не слишком сильно, но достаточно, чтобы не придираться специально к мелочам. Таким, как юные пылкие выпускники вузов, взятые в штат.       – Вы правы, Иван Карпович, молодежь действительно подает надежды, – усмехнулся я, бросая окурок в урну у школьного крыльца.       Пожилой немецкий еврей пожевал губами и сокрушенно вздохнул.       – Есть, конечно, некоторые… хм… аспекты. Но поверьте, Илья очень хороший мальчик!       Хороший мальчик. Прекрасно. Я охотно верил. Сколько через мой кабинет прошло таких хороших мальчиков? Если честно, я не считал. Все они для кого-то хорошие. Этот забудется еще быстрее, он и в кабинеты не попадал. Напрасно я так думал.

***

      Дождь лил и лил целый день. На линейку я слегка опоздал, потому занял место у стены. Мои дети сегодня галстуки не получали, каждый из них уже принадлежал к славному обществу пионеров. Но некоторым доверили участвовать в торжественном мероприятии не только как зрителям.       Капли воды с неба падали косо, норовя залететь в окна и намочить все и снаружи, и внутри здания. Из-за закрытых окон и скопления людей в актовом зале было немного душновато. Потому, как только линейка закончилась, я вышел на улицу вдохнуть свежего после дождя воздуха.       Во дворе школы мой брат что-то внушал первоклассникам. Наверное, что нельзя лазить в лужи и пачкать форму. Мне не очень нравилось в нем это морализаторство, но я не вмешался.       На крыльце курили директор и один из почетных гостей мероприятия. Нестарый, еще не седой мужчина с военной выправкой, пожалуй, лет сорока. Он с нейтральным лицом, с виду совершенно равнодушно смотрел в сторону моего брата. Но судя по жесткому взгляду чуть прищуренных карих глаз, думал он вряд ли о чем-то хорошем.       Я перевел взгляд на Петю, гадая, что же такое навеяли его нравоучения гостю. Если бы я встретил этого мужчину в толпе, я вряд ли обратил бы на него внимание. Обычный гражданин в костюме. Но сейчас, когда он стоял рядом с директором, мне почему-то подумалось, что он органично смотрелся бы выходящим из черного автомобиля на площади Дзержинского. Я тогда не знал, насколько оказался прав в своей случайной догадке.       – Виктор Васильевич, – представился гость, протягивая руку. Его голос оказался приятным, глубоким. Это потом я узнал, что этот голос может звучать иначе: сурово и холодно, как сталь. Или наоборот, жарко и жадно.       Я представился в ответ, мы пожали руки. Рукопожатие оказалось сильным, рука сухой, теплой и жилистой.       – Литература, значит. Опасный предмет. Большое влияние на неокрепшие умы, – сказал он. И я не смог решить шутит он или нет. «Правда, что ли, из органов?», – подумал я, но сказал другое:       – Думаю, так можно сказать о любом школьном предмете.       Гэбист он или нет, я за собой вины не чувствовал. Ни за преподаваемый предмет, ни за свои слова.       Уголок жесткого рта дернулся, обозначая улыбку. Пожалуй, он все-таки пошутил и мой ответ его устроил. Я попрощался и поспешил на урок. К концу дня знакомство начало забываться, а к концу недели вовсе вылетело из головы. Я не думал, что есть какая-то причина, чтобы мы столкнулись вновь. Зря.