пока дышу, надеюсь

      Отец Чонгука большую часть своей жизни проработал на лесопилке, получая свои гроши, и его сын никогда не рассчитывал на что-то большее уже в своём будущем. Конечно, тот мог бы закончить школу круглым отличником, отдавать всего себя учёбе, лишь бы после всего вымаливать у директора разрешение на сдачу экзамена в более-менее престижный институт, но была ли в этом хоть капля смысла? Сам факт того, что парню пришлось бы бессовестно просить свою мать избавить его от домашних обязанностей, дабы иметь возможность днями и ночами выучивать тонну материала, приводил в ужас. Оставить всю рутину на младших, которые и так из последних стараются вытягивать свою успеваемость из-за дополнительной занятости на плантациях? Чонгук скорее заморит себя голодом до смерти, чем позволит этому произойти.       Семье Чон, как бы удивительно в их положении то не звучало, заранее повезло больше, чем некоторым гражданам отчуждённой страны. Фортуна была благосклонна к ним, ведь они по своему генеалогическому древу от кончиков волос на голове до кромки ногтей на пальцах принадлежали северной земле, а значит, не являлись потомками беженцев и «неверных». Среди одноклассниц брюнета была миловидная девушка, которую звали Момо, и именно на её примере подросток впервые столкнулся с несправедливостью, связанной с происхождением.       Её семья имела японские корни, потому как в послевоенные годы прошлого века, как раз к концу Второй мировой войны, на территории Страны восходящего солнца проживало достаточно много корейцев самых разных социальных статусов. Говоря конкретно о прадедушке Момо, в своё время тот приехал в Японию на заработки, потому как там было предостаточно способов для этого, благодаря достаточному экономическому подъёму. Сами жители к приезжим относились с настороженностью, поэтому явно не собирались принимать в свое стремительно развивающееся капиталистическое общество выходцев с запада. Однако даже будучи в чужой стране, молодой человек оставался верным своему государству и грезил о возвращении на Родину. В подтверждение своих убеждений тот даже вступил в «Чхонрён*», чтобы окружать себя земляками. Через десяток лет он действительно сумел доплыть на пароме к знакомым берегам вместе с иностранной возлюбленной, даже сохранил честно заработанное имущество и обеспечил себе и своей будущей супруге неплохую жизнь. И возможно, если бы он знал, какое клеймо оставил своим поступком, то не стал бы делать этого.       Момо, сколько Чонгук помнит её за всё время совместной учёбы, училась прилежно и старательно. Она никогда не могла позволить себе прийти на урок с невыполненным домашним заданием или даже с выполненным, но лишь наполовину. Её средней длины волосы обязательно были собраны в увесистый хвост, а чёлка держалась по разным сторонам при помощи красивых заколок. Даже школьная форма непременно была выглажена и выстирана чуть ли не до идеальной белизны, и казалось, что ничто не может испортить идеального имиджа и репутации девушки. Они с кареглазым не были друзьями и даже не общались, поэтому юноша мало что мог бы рассказать о ней, кроме того, что и так было известно всем, кто был заинтересован. Её звонкая отцовская фамилия — а она была единственной Чхве в классе, — нередко произносилась учителями в положительном ключе, когда оглашались результаты каких-то тестов и проверок. И Чон никогда не мог даже подумать о том, что перед предрассудками касательно происхождения могут меркнуть абсолютно все заслуги человека.       В тот день он впервые видел, как Момо плачет. Её пальцы, сомкнутые в кулаки, собирали непрошеные слёзы, но тем самым только лишь размазывали угольную тушь по вискам, придавая ученице ещё более помятый вид. Юбка девушки, что ещё с утра лоснилась ровными волнами, загнулась и сморщилась, будто бы её усиленно сжимали в ладонях на протяжении значительного времени. На её коленях лежал документ с красующейся на нём подписью от школьной канцелярии, и судя по тому, что Момо не радовалась, а убивалась горем, то там явно был прописан отказ в регистрации на поступление. Чонгук не знал, куда она хотела поступать, к чему лежала её душа, ведь если смотреть со стороны, та была образованной в любой сфере деятельности, поэтому имела круг единомышленников вокруг себя (ну, ещё и потому, что девичья доброта позволяла иногда нагло подсматривать в чужой кропотливый труд, тем самым давая шанс остальным самоутвердиться за её счёт). Ясно было только то, что заведение явно не из слабых, а как минимум завидный педагогический колледж в Чхонджине, если не брать ещё выше. Весь труд молодой особы был просто самым вопиющим образом обесценен. Его можно сравнить с тем, что ты толчешь пестиком воду в ступе, но почему-то не знаешь, что это совершенно бесполезное дело, пока к тебе не подойдут и не скажут, что ты занимаешься ерундой.       Для Чона эта ситуация стала новым опытом. Стоя в другом конце коридора и наблюдая за тем, как первая отличница класса давится безутешными всхлипами, он по-человечески хотел ободрить её, сказать, что на этом жизнь не заканчивается. Но как он мог посметь озвучить это вслух, если бы всё это случилось с ним? Каково осознавать, что твои старания не имеют никакого значения, а все годы, потраченные на усиленную подготовку к поступлению, на репетиторов, на бессонные ночи, можно просто вырвать из своей жизни? По спине парня раз за разом бегала стайка мурашек, пока он прокручивал у себя в голове размышления на этот счёт. Уже спускаясь вниз по лестнице, лишь бы поскорее покинуть стены здания, он всерьез задумался над тем, имеет ли жизнь простых людей, включая его собственную, хоть какое-то значение.       Чонгук до сих пор не знает о том, что сейчас с Момо, куда ей удалось поступить и удалось ли вообще. Он не знает ровным счётом ни об одной судьбе своих бывших одноклассников, хотя и сознательно желает им всем без исключения простого счастья в жизни. Счастливым людям вообще жизнь дается проще, чем несчастным: они почти не наблюдают часов, не зацикливаются на своих неудачах и чёрных полосах, не чувствуют двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю всепоглощающую пустоту. Сколько вообще таких в Чосоне? Как они мыслят? Реально ли постичь это сакральное искусство, и что для этого требуется? Должно быть, если бы оно покупалось за деньги, то даже богатые люди высокого социального статуса были бы готовы выложить любые суммы, чтобы ощущать хоть что-то положительное. В большинстве своем состояние человека нередко зависит от его окружения, а когда все вокруг ходят ни живы ни мертвы, то ты и сам начинаешь казаться странствующим призраком.       — Счастье — это когда на завтрак ты кушаешь рисовую кашу, в школе тебя хвалят, а вечером онни рисует, и оппа поет тебе, — довольно мурлычет Чонха, растягивая слова и губы в неподдельном удовольствии.       — Счастье — это когда ты счастлива, — посмеиваются старшие брат с сестрой, обмениваясь мягкими поцелуями в щеку вместе с родителями, после чего уходят на учёбу.       Лезвие топора со свистом рассекает воздух, впиваясь в ссохшуюся кору хвойника и формируя в ней увесистое углубление, которое с каждым новым ударом всё увеличивается и увеличивается до тех пор, пока относительно широкий ствол не сгибается пополам. Юношу часто посещают воспоминания и какие-то философские мысли во время работы, тем самым помогая хоть немного скрасить однообразие и серость. Картины из жизни, всплывающие в голове, отдаются разного рода звуками в ушах и таким образом успешно заглушают гулкие стуки и отзывающийся эхом гомон на лесопилке. Именно здесь, возле редеющих древесных зарослей, было принято нещадное количество решений, обдумано столько различных событий, что Чонгук мог бы без проблем считать это место объектом своей личной духовной силы. Вековые сосны, возвышающиеся подобно огромным токкэби*, чьи кроны уходят куда-то далеко в небосвод, хранят неизменное молчание, но в то же время будто бы советуют и шелестят своими колкими лапами.       Парню нравится находиться здесь, даже несмотря на порой излишнюю парность и нещадное количество мошек, так и норовящих укусить за оголенные части тела, чтобы потом пораженные места неприятно зудели и чесались. Лес, будто бы заботливый товарищ, всегда укрывает от дневного солнца, особенно когда оно находится в Зените и ужасно печет голову. Дровосеки всегда работают в виналоновой форме, потому как, во-первых, все рабочие обязывались носить её, а во-вторых, она как-никак защищает от москитов. Синтетика всегда неприятно липнет к коже, отчего к концу рабочего дня ты чувствуешь себя так, будто бы не посещал баню, да и вообще не знал водных процедур как минимум месяц. Но даже это всяко лучше, чем потом мучиться от укусов, по случайности расчёсанных до крови.       — У товарища Муна брюшной тиф, поэтому, Чон, будешь на его части в ближайшие дни, — получил распоряжение Чонгук, стоило ему только прийти на работу к восьми утра. Главным на лесопилке является мужчина преклонного возраста, страдающий залысинами у самой макушки, — Сон Седжин. Несмотря на немалую цифру в паспорте, его орлиный взгляд всегда цепко следит за тем, чтобы все работники добросовестно выполняли дневную норму и послушно контролировали качество обработки древесины. Даже нос с горбинкой добавляет его внешности подобие орлиного клюва, и когда он, в силу своего невысокого роста, склоняется над шлифовальщиками, то те невольно чувствуют себя добычей хищника.       — Но, господин, там очень большой кусок, — растерянно начинает парень, оглядываясь на масштабы предстоящей работы. Мун достаточно крупный и жилистый по комплекции, и еще более внушительных размеров ему зачастую добавляют закатанные рукава, поэтому и деревья ему достаются под стать. Брюнет этому товарищу по плечо будет, если не ниже, поэтому хорошо бы получить дополнительную помощь или хотя бы отсрочку по времени для пиления такого количества высотных стволов. В принципе, Чон-младший не слишком удивился такому раскладу относительно Муна, потому как было достаточное количество предпосылок, что тот всё же сляжет, подкошенный заболеванием. Тиф проявляется сравнительно долго, а мужчина ещё с неделю назад уже чувствовал недомогание и слабость, а также жаловался на нарушения сна.       — Он обещал прислать подмогу вместо себя, не реви раньше времени, — главный обнадеживающе хлопает по плечу, следом удаляясь в сторону ангаров для древесины.       Чонгук недовольно прищёлкивает языком, удивляясь тому, как вообще такого мужчину, что болел от силы простудой раз в год, благодаря своему относительно крепкому иммунитету, подкосил недуг вроде тифа. Болезни в Чосоне обычно лечатся по мере возможностей не только врачей, а и самих пациентов. Нередко бывают времена, а особенно в периоды обострения сезонных простуд, когда необходимых медикаментов просто не хватает. Сельского врача зачастую можно определить по растущему хлопку на участке, потому как бинты разлетаются быстрее, чем дешёвые сладости на чёрном рынке. Пугает то, что люди думают в первую очередь не о том, в какой опасности находятся сами, а о том, в какую цену им обойдется собственное лечение. Пускай на том же рынке можно приобрести какие-либо препараты, они все ещё будут иметь свою цену, которая не ограничится парой вон. Всё и всегда упирается в деньги, а особенно если речь идёт о здоровье. Большинство проблем появляются именно по причине голодания, вследствие чего возникает нехватка витаминов. Чонгук до сих пор с содроганием вспоминает о том, как из-за ужасного недоедания после рождения Чонён у матери слишком быстро пропало грудное молоко, после чего пришлось кормить малышку рисовыми отварами, а самим питаться только кукурузой. Повезло ещё, что остальные члены семьи не заработали себе пеллагру из-за нехватки никотиновой кислоты.       Брюшной тиф не является чем-то особо редким, скорее, вполне привычным, особенно для отчуждённых районов провинциальных городов. На ряду с ним также идут холера, корь, да и много чего ещё. К счастью, медицина в Чосоне бесплатная и равная для всех, тут уж стоит отдать должное социалистическому строю общества. Однако именно потому, что все находятся в равном положении, когда речь заходит о здоровье, многим людям просто не достаётся лекарств, или же они вынуждены слишком долгий срок ждать своей очереди на приём. Чоны, может, и не имеют большого заработка и не могут назвать себя достаточно обеспеченными, но в семье гигиене отводится значительная доля внимания, чтобы в будущем просто не тратить и так немногочисленные средства на медикаменты. Не так далеко от дома имеется общественная баня, куда можно сходить за ещё меньшую цену, как если бы был куплен билет в кинотеатр, потому они периодически выбираются туда, чтобы не греть воду из колодцев.       Чонгук смахивает испарину на лице тыльной стороной ладони, затем повторяя то же самое уже рукавом формы. Он замахивается из-за плеча, чтобы как можно глубже вонзить топор и поскорее расколоть ствол пополам. Если обещанная подмога так и не появится, то кареглазому придётся долго мучиться над тем, чтобы после вырубки деревьев ещё и сделать из сколотых брёвен заготовку в виде дров. В прошлый раз он занимался распилкой в паре с другим работником, но теперь, раз уж со старшим товарищем произошла такая ситуация, то приходится заниматься новым поручением. Обидно иногда бывает, что за более тяжелый труд не положена надбавка к зарплате, но как ни крути, это всё ещё государственная лесопилка, где на достойный заработок надеяться не приходится. Сам юноша старается изо всех сил гнать подобные мысли, успокаивая себя тем, что даже такой заработок имеет значение, да и у него просто нет стажа, чтобы он мог брать официальное кураторство над кем-либо и, соответственно, получать больше.       У парня есть привычка периодически прокручивать в собственной голове произошедшие события, раздумывать над ответами и вариантами другого поведения. Это, должно быть, глупо и бессмысленно, ведь раз уж прошлое невозможно изменить, то зачем нужно представлять разнообразные аспекты «а что если»? Чонгук назвал бы это чем-то вроде развлечения, чтобы было чем от скуки занять свою голову. Он раз за разом прокручивает в памяти пронзительный взгляд и в деталях вспоминает чужие руки, сам толком не понимая, для чего. Они с Ким Тэхёном расстались на весьма неловкой ноте, после которой Чонха всю дорогу описывала сладость булочки и особенно ярко светилась. Чону не нравится выделяться, ведь кто бы ни счёл двух совершенно разных людей странными? Однако начало «дружбы» со старшим положено, если уж он сам изъявил желание встречаться каждое воскресенье, поэтому есть смысл хотя бы радовать сестру. Да и сам Тэхён — приятный молодой человек, к нему не испытываешь отторжение или неприязнь. Он похож на волшебника, исполняющего желания, да и…       — Здравствуй! — звонко доносится сзади. Темноволосый от неожиданности вздрагивает всем телом, крепче цепляясь за рукоять топора, но не спешит доставать лезвие из дерева, резво разворачиваясь к тому, кто его потревожил. Парень перед ним достаточно молодой, и его даже можно было бы назвать ровесником Чонгука, если не слишком вглядываться в первые мимические морщины на лице. Он подозрительно широко улыбается в ответ на настороженную чонгукову серьезность, приветственно кланяясь на сорок пять градусов. — Мне сказали, что я буду работать с тобой в паре. Знаешь Мун Тэиля? Он мой дядя, и в ближайшую неделю я буду его заменять. Меня зовут Чон Хосок, очень рад знакомству. Ты, кажется, Чон Чонгук? Как забавно, мы практически однофамильцы с тобой*, — окрылённо щебечет, судя по всему, будущий напарник. Такое открытое поведение немного отталкивает Чонгука, потому за всю жизнь ему очень редко приходилось иметь дело с такими болтливыми людьми. Он проглатывает первичное изумление, распрямляет плечи и почтительно кланяется в ответ.       — Здравствуйте, я тоже рад знакомству с вами, — темноволосый отпускает топор, оставляя его в вертикальном положении, после чего всем телом разворачивается к молодому человеку и негромко произносит: — Желаю вашему дяде скорейшего выздоровления, пускай болезнь пройдет в легкой форме. Надеюсь, мы сработаемся.       — Конечно-конечно! А сколько тебе лет? Думаю, мы могли бы перейти на панмаль? Мне кажется, что ты моего возраста, — продолжает Хосок в своей манере, слыша в свою сторону официально-вежливый стиль и сразу же предлагая альтернативу вместо формальностей. У него достаточно взбудораженная поза, словно он готовится вот-вот стартануть марш-бросок, но при этом старается удержать себя на месте. Во взгляде Чона ничем не прикрыт скепсис, и если собеседник при первом знакомстве пытается его расположить к себе своей чрезмерной активностью, то у него не особо это выходит.       — Вряд ли. Мне девятнадцать, — с напряженным вздохом отзывается брюнет, прикусывая внутреннюю сторону щеки. У его однофамильца слабые кудряшки цвета чёрного шоколада торчат во все стороны, а глаза будто бы мерцают затаенной энергией внутри своего обладателя. Чонгуку кажется, что в нём этой энергии — неиссякаемый запас, раз он готов тратить её в общении с такими тихими и скромными людьми. В голове отчётливо возникает образ Чонхи, будто бы накладываясь на хосоковский, и от них явно исходят одинаковые положительные заряды. Даже форма верхней губы племянника господина Муна напоминает сестринскую: разрез чертовски похож на основание сердечка в том месте, где его можно сложить пополам. Должно быть, кажется юноше, если бы макнэ Чон родилась парнем, то Чон Хосок стал бы самым настоящим её воплощением.       — Правда?! Дэбак*, мне двадцать четыре! Можешь звать меня хёном и без всяких нимов*, — сердцеобразные губы парня поражённо приоткрываются, однако сразу после хён слегка прокашливается и возвращает бессменную улыбку на место. Теперь становится очевидным, почему же мимические морщины видны даже издалека. Смахивая со лба лёгкие локоны, новоиспеченный напарник нетерпеливо интересуется, уже находясь в предвкушении от своего задания: — Ладно, что нужно делать?       — Хм, — Чонгук задумчиво проводит языком по губам скорее для того, чтобы перевести дух от такого сумасшедшего знакомства, чем действительно для того, чтобы вспомнить о плане работы. — Сейчас рассортируй, пожалуйста, уже срубленные деревья в две стопки: в одну трухлявые, которые пойдут на дрова, а в другую добротные. Их потом придётся обработать, только, хён, возьми шлифовальные колодки в ангаре.       — Хорошо, — Хосок пару раз мотает головой, принимая поручение от своего сонбэ*, а затем решает первым делом раскидать стволы по кучам и только потом пойти за шлифками.       Чон не мог и подумать о том, что на одном только знакомстве общительность напарника не закончится, а только наберёт разгон. Молчание длилось исключительные первые пару минут, пока юноша размеренно продолжал рубить небольшую сосну, а кудрявый парень определялся с тем, куда лучше оттащить древесину для обработки, чтобы можно было делать это сидя. Судя по всему, тот сразу решил для себя, что место нужно найти поближе к младшему, неважно, как далеко оно будет от склада. Хосок явно не ослаблял намерений скрасить скучную работу несмолкаемыми разговорами, поэтому, дав Чонгуку перевести дух и привести мысли в порядок после сумбурной встречи, принялся вновь разряжать обстановку:       — Чонгук-а, ты ведь не студент? С таким графиком ты бы явно не смог совмещать учёбу с работой, — с губ слетают негромкие охи, пока молодой человек покрепче перехватывает ствол у его основания, начиная волочить к образовавшейся стопке. Его телосложение не отличается особо выраженными мышцами, скорее у них с временным коллегой одинаковая спортивная подготовка, если у того даже не меньше. Парню кажется, что до прихода на лесопилку его хён вполне мог бы работать на сидячей работе, либо же на той, что не подразумевает под собой больших физических нагрузок. Также Хосок не выглядит как человек, которому периодически приходится голодать из-за нехватки бюджета на еду. У него видны слабо выраженные щёки с лёгким очертанием скул и периодически проступающие от напряжения желваки. Хмыкнув, Чонгук отводит взгляд от чужого профиля и возвращается к своему плану.       — Я не поступал в этом году. Может, потом, — размыто отмахивается юноша, нанося ещё несколько ударов по трескающейся хвое. Сосны нередко высаживаются в качестве культурных растений в центре городов, потому как для северокорейцев имеют особое значение — они считаются символами характера и духа корейской нации. Однако дикорастущие деревья не представляют никакой ценности и не радуют глаз жителей где-то на отшибе, поэтому их нещадно вырубают и перерабатывают на бумажном производстве, либо же используют в строительстве. В своё время, благодаря подобному отношению к привлекательной флоре Чосона, люди получили возможность писать на хорошей и прочной бумаге, а не на кукурузных листах, которые быстро рвались.       — Помогаешь семье, да? Благое дело, — должно быть, хосоковские вопросы практически никогда не нуждаются в ответе, ведь мысли в его голове генерируются с такой скоростью, что у него нет времени на раздумья своего собеседника. — А я закончил архитектурный, только вот с моей учёбы не было особого смысла. По специальности так и не работаю, но мне повезло с партийным аппой, который кормит меня и мою омму. Подумываю над тем, чтобы на пристань устроиться: вдруг им там нужна помощь для создания катамаранов, к примеру. Я довольно-таки быстро учусь, согласись! — возбуждённо повествует парень, делая перерывы лишь на вынужденные вдохи и выдохи.       — Угу, — согласно мычит Чонгук. На самом деле он едва ли краем уха впитывает всю информацию, направленную целиком и полностью на него. Возникает чувство дежавю, будто бы в школе тебя оставили один на один с учителем из-за какой-то оплошности, и тот решает вдоволь отыграться на непутёвом ученике.       Юноше непривычна такая жажда общения со стороны посторонних людей. Теперь на фоне коллеги уже даже Чонха перестает казаться порой слишком любопытной и неугомонной, а в животе зарождается непонятное чувство, смутно похожее на дискомфорт. Чон-младший всё ещё не может избавиться от потрясения насчёт того, что существуют настолько общительные взрослые люди. Детям севера ещё простительно такое желание разговоров: все же им хочется везде быть первыми, узнавать обо всем вокруг, но наблюдать такое от совершеннолетних — странновато. И даже немного напрягает. Чонгук не может со стопроцентной уверенностью назвать себя закрытым и нелюдимым с незнакомцами, но всё же склоняется больше к этому, нежели его характер на самом деле полон великодушия по отношению ко всем. На ум как раз приходит ситуация, возникшая с господином Ким Тэхёном, но это больше исключение, чем правило. Причём достаточно большое, потому что включает в себя также фактор социального статуса. С Чон Хосоком всё как-то по-другому.       Односложные ответы брюнета больше вынужденные, чем добровольные. Тем самым он пытается просто создать видимость интереса к собеседнику, чтобы из уважения не обидеть старшего. На работе у него нет пылкого желания вести с кем-либо беседы, кроме своего начальника или отца, с которым есть малая возможность мимоходом пересечься. Чон-старший обрабатывает тополи и лиственницы если не в километре от сына, то в более чем пятистах метрах, поэтому обычно они лишь приходят и уходят на работу вместе. Чонгука такой расклад вполне устраивает, ведь есть возможность обдумать многие события как собственной жизни, так и общественной. Он не боится оставаться один на один со своими мыслями, не боится того, куда эти самые мысли могут увести. Размышления могут причинить боль и вызвать другие негативные эмоции, но всё нормально до тех пор, пока они остаются запертыми в собственной голове. Там, где никто не узнает твои истинные мотивы и мнения. Молчи, терпи, стиснув зубы, никому нет дела до твоих страданий, когда Чосон — и есть синоним к слову «страдание». Ты чувствуешь, что вроде бы всё хорошо, всё стабильно, и ты должен быть счастлив, что нет никаких отклонений от привычного ритма жизни, но в то же время не можешь отделаться от ощущения опустошенности, обезличенности и обесцененности. Они всегда с тобой, в любое время суток, наблюдают издалека даже в относительно счастливые и радостные моменты, ждут повода, чтобы заявить о себе. И ты просто ничего не можешь с этим поделать. Будто бы рождаешься уже с ними, потом оказываясь связанным невидимой нитью на весь свой век.       Хосок громкий. Его речь пестрит некоторыми сленговыми выражениями, как популярными, так и не совсем, отчего младшему приходится только догадываться о значении исходя из контекста. Он удивляется слишком эмоционально, а смеётся звучно и от души, как будто услышал самую гениальную шутку в мире. Чонгуку кажется, что в повседневности парень одинок и не понят многими людьми, отчего испытывает нехватку дружеского общения. Много ли у него вообще друзей и знакомых, с кем можно просто поговорить? Как часто он видится с ними, обсуждает всевозможные глупости и хохочет с юмора товарища? А есть ли такие люди вообще? Юноша с усталым вздохом игнорирует ещё с десяток рассуждений от хёна, только вяло поддакивая в моменты вопросительной интонации. У Хосока есть все шансы подловить младшего, спросив что угодно и получив согласие, но он всё равно не умолкает, трещит звонче металлических палочек для еды, когда те стукаются о тарелку. Темноволосый всерьёз задумывается о том, чтобы не заставить старшего умолкнуть любым способом, позабыв о всякой вежливости и почтении.       — Ты когда-нибудь пробовал сунхуадань*? Или, может, слышал? Это такое китайское блюдо, которое делается из яиц, закопанных на несколько месяцев в землю. Ох, отец милостивый, мой хороший знакомый рассказывал о том, что он потом сутки есть не мог после похода в тот ресторанчик, — водя шлифовкой по стволу сосны, хён сглаживает неровности и неаккуратные бугры, параллельно делясь очередной историей. Ему хватило пары минут, чтобы найти приспособления и вернуться на место для продолжения диалога. Точнее, вероятно, Хосок считает это настоящим диалогом, хотя на самом деле это ничто иное, как монолог. — О, Чонгук-а, ты веришь в приведений? Знаю, наверное, ты сейчас скажешь, что это глупо, но я верю. В детстве я…       — Пожалуйста, хён, давай поработаем в тишине! — не выдерживает кареглазый, со злостью вонзая топор в землю и в очередной раз разворачиваясь к напарнику. В его глазах пламенем полыхает раздражение, и если бы была возможность, то он бы охотно спалил слабые кудри на чужой голове одним только взглядом. И не посмотрит, что перед ним хён.       — Неужели я вижу хоть какие-то эмоции, — улыбка на хосоковом лице отличается особой радостью, тем самым вызывая ещё большее негодование вкупе с непониманием у младшего. Парень делает глубокий вдох и выдох, а затем поясняет: — Ты сам внушаешь себе свою нелюдимость, понимаешь? Знаешь же, что как корабль назовёшь, так он и поплывет? Так вот, Гук-а, если ты будешь внушать себе, что всё плохо, что жизнь скучна и однообразна, то так оно и будет. Ты сам её сделал такой, никто не виноват в этом. Мысли материальны, я вот к чему.       Чонгук сводит брови к переносице с каждым произнесённым словом коллеги. Он злится, но не понимает правдивости чужих слов, считая их глупостью. И вовсе брюнет не нелюдимый, а наоборот, хочет завести новые знакомства! Откуда какому-то малознакомому человеку знать о нём больше его самого?!. В его голове столько противоречивых и непонятных мыслей, что внутри закипает недюжинный гнев: кажется, что вся эта ситуация против него. Чон считает Хосока дураком, ведь тот не знает о нем буквально ничего, да и знакомы они от силы пару часов. Он-то никогда никого не винил в том, какую жизнь проживает, не жаловался, что всё плохо. О таком и вслух говорить даже нельзя, а то мало ли что будет. Он раздосадовано цокает и сжимает губы в тонкую полоску, прежде чем резко заявить:       — Глупости.       Чон Хосок неопределённо пожимает плечами, всё ещё довольный полученным ответом на свою провокацию.       — Как знаешь. Но подумай об этом, ладно? — и жестко дергает рукой, чтобы своеобразная наждачка срезала сколотый кусок в месте неровности. В работе нет ничего сложного, потому приловчиться получилось достаточно быстро. — Я считаю тебя интересным человеком, но ты закрываешься от людей. В первую очередь, ты — человек, значит, ты должен испытывать не только плохие эмоции. И ни страна, ни люди не могут быть помехой, если ты понимаешь, о чем я.       Чон Хосок пугает своими странностями. Он болтливый, а порой его пробивает на слишком противоречивые размышления, и ни то, ни другое не вызывает особой жажды общения у младшего. Его слова слишком хороши для того, чтобы быть правдой. Между ними по-прежнему пропасть в виде мировоззрения, возраста и статуса, поэтому Чонгук мысленно вешает на хёна не самый лицеприятный ярлык, после чего возвращается к работе, абсолютно сбитый с толку и раздосадованный. Ему совершенно точно не нравится подобного рода выход из зоны комфорта.       Я сам знаю, как мне лучше жить.