На канатах

      Бак выныривает из лихорадочного сна, когда внизу раздаётся глухой стук, ворчание баритона и вспыхивает свет.       Луч врезается в чердачное пространство, спиралью проносясь по потолку спальни. Бак вздрагивает и садится так быстро, что у него начинает кружиться голова. Он ударяет рукой по матрасу, чтобы сохранить равновесие. На долю секунды он думает о своём пистолете, но потом вспоминает, что избавился от него, когда Кристофер только начал приходить в гости.       В досаде он скрипит зубами.       — Чёрт, — вырывается непроизвольно.       — Это всего лишь я, — в ответ кричит знакомый голос. — Извини, приятель.       Бак моргает и сбрасывает с себя одеяло.       — Эдди? — на пробу зовёт он.       — Да. Возвращайся ко сну, — внизу шумят ещё больше. Ящики выдвигаются, а затем с лязгом захлопываются. Снова слышно неразборчивое бормотание. — Я не хотел тебя будить.       Бак закатывает глаза и встаёт с кровати. Он подходит к перилам и наклоняется, заглядывая на нижний этаж. В ванной комнате горит свет.       — Что случилось? И где Крис?       — Он сейчас дома с Карлой. Не хочу их беспокоить.       Бак хмурится. С него течёт пот, и он снимает футболку, прежде чем сделать несколько шагов вниз по лестнице. Босые ноги ступают почти бесшумно. Он на цыпочках проходит через кухонную зону, перешагивает через тень Эдди в прямоугольнике света и подбирается к ванной. Когда он оказывается там, его неожиданный гость обнаруживается склонившимся над раковиной. Он без рубашки, а вокруг него валяются мокрые полотенца и бинты, но Бак этого не замечает.       Всё, что он видит, это кожа. Славная, прекрасная, загорелая и упругая. Живое воплощение грёз, из которых его только что вытащили. Бак приваливается к дверному косяку, чувствуя, как у него подкашиваются колени. Две минуты назад во сне его так сладко валяли по простыням, что ему хотелось плакать. И теперь он натыкается на полуобнажённое тело человека, который вытворял с ним все эти сказочные непотребства.       — Вау, — совершенно против воли вырывается изо рта Бака, и Эдди едва не ударяется головой о кран. Он взрывается проклятьями, разбрызгивая воду вокруг.       Именно в тот момент все разрозненные части кадра собираются в фокусе. Это не какая-то порнографическая галлюцинация. Эдди представляет собой настоящую катастрофу: синяки в выемках между рёбрами, ободранный локоть, рваная царапина на боку. Он склоняется над раковиной, и сквозь пальцы капает кровь, пока он отмывает лицо. Жар в желудке Бака остывает и превращается в пепел.       — Скажи мне, что это не то, чем кажется.       — Ладно, — баритон глухо доносится из фарфоровой чаши. — Это не то, чем кажется.       Бак закрывает лицо руками и рычит в сложенные ладони. Когда он опускает их, Эдди смотрит на него без всякого выражения. Он многозначительно приподнимает одну бровь, пока розовая вода капает с его покрасневшего, кровящего носа.       — Немного драматично, принцесса, — каким-то образом, даже с лицом, напоминающим мясную котлету для гамбургера, Эдди умудряется выглядеть задетым такой реакцией.       — Я думал, ты уже покончил с этим, — Бак жестом указывает на беспорядок перед ним. Окровавленные ватные шарики разбросаны по полу. — И всё же ты здесь, мистер Сиквел Бойцовского клуба.       — Пфф. Переоцененный фильм.       — Что? Да ты с ума сошёл! Прибережём разговор о фильмах на другой раз. И не вздумай отвлекать меня от главного, нехристь.       Эдди ухмыляется. У него в крови даже зубы. Иисусе.       — Да что с тобой не так, мужик? — сурово спрашивает Бак, проходя дальше в маленькую ванную и блокируя в ней гостя. — Ты снова не спишь?       Ухмылка Эдди сходит с лица. Он переводит взгляд с Бака куда-то влево, это и есть ответ.       У того сжимается сердце. Чёрт побери, Эдди.       — Прости, что разбудил, — бросают Баку, как ни в чём не бывало. Напускная грубость по задумке должна казаться жизнерадостной, но в основном звучит просто испуганно и грустно. — Я не хотел пугать Кристофера или Карлу. Я выгляжу достаточно плохо и без всей этой запекшейся крови, — Эдди жестом показывает на своё лицо. — Всё приняло слишком дурной оборот.       Бак может себе представить, как это будет выглядеть. Карла будет недовольна и разочарована. Она не смолчит и привлечёт невольную аудиторию. И потом она, самое ужасное, полностью выговорившись, простит Эдди.       Кристофер сделает всё возможное, чтобы понять, почему его отец выглядит как дерьмо в свой выходной день, и будет улыбаться, потому что он — храбрая маленькая Дори Бака. Которая просто продолжает плыть.       Он сглатывает.       — Похоже, ты проиграл.       Эдди поворачивается лицом к зеркалу. Он тыкает пальцем в слегка распухший синяк над бровью.       — Да, — говорит он. — Думаю, так всё и было.       — И сколько денег ты потерял?       — Двести, — голос Эдди становится чуть тише. — Или двести шестьдесят.       Бак тяжело вздыхает.       — Это больше похоже на триста, а значит, тебе понадобится дополнительная смена на следующей неделе, чтобы оплатить пикап. Стоило ли оно того?       Эдди корчит гримасу и ныряет обратно к воде. Он ещё немного плескает себе на лицо и не слишком аккуратно вытирается. Бак сочувственно вздрагивает. От Эдди просто разит католической виной, что весьма впечатляюще, учитывая, что этот человек почти шесть лет не ступал в церковь по причинам, которые так и не объяснил. Бак протягивает руку, хватает его за плечо и оттаскивает от раковины.       — Садись, — говорит он, пристраивая гостя на закрытом сидении унитаза. — Если ты решил залить кровью всю мою ванную, позволь мне хотя бы подлатать тебя.       И Эдди слушается.       Он сидит в молчаливом ожидании, в то время как Бак подхватывает с раковины одно из мокрых полотенец и греет его под тёплой водой. Отжав тряпку, он подходит к Эдди и начинает осторожно протирать его грязные и мокрые от пота волосы. Розовые ручейки стекают по лбу, когда Бак снимает с них маленький струп. Эдди терпит это с широко раскрытыми карими глазами, и внезапно становится совершенно очевидно, что ванная комната Бака не предназначена для двух слишком рослых мужчин.       — Больно?       — Нет. Всё в норме.       Полотенце проходится по бровям Эдди, и тот закрывает глаза. Влажные ресницы веером ложатся на его скулы. И Бак зависает при взгляде на них, но здесь нет ничего нового, так как он уже давно во власти обманчиво милого Эдди. Это та особая разновидность уязвимости — колодезный провал, из которого Баку вряд ли когда-нибудь удастся полностью выбраться больше, чем на день или два. Ребята Диаз знают, как подцепить его на крючок, это уж точно.       — Так что это было, мачо? — спрашивает Бак, вытирая чужие щёки. С такого близкого расстояния он видит, как у Эдди сжимается челюсть, и закатывает глаза. — Просто напоминаю. Дружба — это улица с двусторонним движением, мужик. Ты бы надрал мне задницу, если бы я вёл себя так, как ты, сам знаешь.       И в его словах есть нечто такое, что служит триггером для Эдди. Он моргает и выразительно хмурится. Ох уж, эти брови.       — Почему люди всё время говорят мне это? Я что, настолько дерьмовый друг?       — Нет, — Бак задумывается на секунду. Вода с полотенца стекает по его запястью. — Может быть, ты просто немножко передёргиваешь. Ты всегда рядом со мной. Даёшь мне советы, предъявляешь требования, поправляешь меня… но, не дай бог, я попытаюсь удержать тебя от саморазрушения, когда ты к нему стремишься... Ты сейчас как мусорка в огне, но едва можешь усидеть на месте, чтобы я мог немного притушить пламя.       — Ну... Я бываю упрямым. Знаю.       — Итак, нам нужен разговор, — подсказывает Бак и снова возвращается к работе. — Беседа. Направь часть своей ярости на здоровое общение.       — Я не знаю, что тебе сказать, — в голос Эдди проскальзывает раздражение. Он смотрит себе под ноги, пока Бак прилепляет кусок бинта к отвратительной ране на ключице. — Я в полной заднице. Я ненавижу Шеннон за то, что она умерла, но как я могу? Ведь она подарила мне этого красивого маленького мальчика, который целиком и полностью дополняет меня, и заботилась о нём, когда я был в проёбе. Потом я вспоминаю, что у нас всё было хорошо и без неё, может быть, не так гладко, но мы бы разобрались с этим, и я снова её ненавижу, потому что она заставила вернуть себя в мою жизнь, используя нашего сына.       Бак откладывает пластырь и полотенце в сторону. Это не совсем то, что он помнит о той истории.       — Но она не хотела нас, старик, — Эдди поднимает глаза. Большие карие глаза, которые выглядят точь-в-точь как у Кристофера, но, одновременно, совсем не похожи на его. Та же субстанция, но не поверхностность. — Нет, она просто не хотела меня.       — Это неправда, — пальцы Бака дрожат, когда он стряхивает мелкий дорожный гравий с груди Эдди. Шеннон не была настолько глупой. — Смерть не была её решением, Эдди.       — Ты не понял. Она хотела развестись, Бак. Она сказала мне об этом прямо перед смертью. И я не могу... винить её. На самом деле моё сердце не было замешано в нашем воссоединении. Я уже начал новую жизнь. Абуэла, Карла, вся пожарная часть. Ты. Всё это было на первом месте. Она была гостьей в своей собственной семье. Это моя вина. Я больше не был тем человеком, которого она оставила позади, так что я не могу ненавидеть её. Во всяком случае, не так сильно, как я ненавижу себя.       Бак неверяще мотает головой, а Эдди отпихивает его руки от себя. Порция свежей крови стекает по лицу из пореза над бровью.       — Я так виноват, — он начинает говорить так быстро, что едва переводит дыхание, а его слова спотыкаются друг о друга, — и всё же чувствую облегчение. Потому что Кристофер никогда не узнает, какой я неудачник. Насколько это отвратительно? Я счастлив, что его мама умерла до того, как официально оставила меня. Это же ненормально. Вот почему, когда я не могу уснуть, я иду искать чей-нибудь кулак, чтобы меня ударили по лицу разок-другой. Я даже прямо сейчас не могу понять, как жить в своей собственной шкуре… Ну? Теперь ты доволен? Или ты хочешь ещё больше блистательных фактов обо мне?       Сделав глубокий вдох после монолога, Эдди застывает напряженным и бледным, как деревянная кукла, отрезавшая свои собственные марионеточные верёвочки. Бак моргает, глядя на него, и его разжиженная кровь сверх всякой меры вливается в застенки сердца, делая его мягким и податливым. Его мотор нагнетает этот сладкий сок прямо к кончикам пальцев, чтобы они могли дотянуться до Эдди и защитить его от самого себя.       — Ты смотришь так, словно ждёшь от меня судебный приговор, — Бак старается говорить непринуждённо. — Ну что тебе сказать, мужик? Поздравляю с тем, что ты всё-таки человек?       Эдди фыркает и опускает подбородок, снова пряча глаза.       — Тебе нужно двигаться дальше, — продолжает Бак. — Ты ждал её два года, чувак. Ты потеснил свою новую семью ради шанса разобраться в ваших отношениях. Конечно, не то чтобы ты планировал встречаться со всеми нами... Более того, ты вцепился в эту возможность. И попытался заставить работать.       — Да, может быть, и так, — выдыхают ему в ответ. — Но это не ты должен каждый день смотреть Кристоферу в глаза и знать, что именно ты разрушил его семью.       — Если думаешь, что в этом парне есть хоть капля обиды, то ты ещё безумней, чем я думаю.       Уголок рта Эдди слегка приподнимается.       — Тут ты в чём-то прав.       Через мгновение Эдди отталкивает Бака за бёдра, чтобы тяжело опереться на свои колени, опуская голову и свешивая пальцы меж ними. Когда он делает вдох, его рёбра расширяются и кости плотно прижимаются к коже. Бак колеблется, но затем кладёт ладонь на лопатку Эдди, где она совершенно чиста, если не считать россыпи маленьких красивых родинок. Кожа там очень тёплая.       — Тебе нужно лучше о себе заботиться, — заявляет Бак. — Если не для себя, то для всех нас.       Эдди хихикает.       — Забота о себе не позволяет оплачивать счета. Этот пикап очень дорогой, старик.       — Я мог бы помочь, если бы ты захотел, — вырывается у Бака, прежде чем он успевает подумать. А потом он наклоняется и быстро продолжает, — это, конечно, не те одна-две передряги, из которых ты меня вытаскивал. Но я хочу помочь. Позволь мне, Эдди.       Эдди замирает, движение рёбер застывает на вдохе. Гордость. Возможно, что-то ещё.       — Что мне сделать, чтобы помочь? — упрямо спрашивает Бак, понизив голос так, что почти не слышит его из-за стука собственного сердца в ушах. — Я же твой друг.       Каким-то образом его рука на спине Эдди смягчается и раскрывается полностью, пальцы раздвигаются так широко, как только могут. Бак с удивлением наблюдает, как теряет контроль над собой. Его пальцы ведут его руку в весёлой гонке. Своими мозолями он с точностью до грана считывает шелковистость кожи. Путешествие переносит его через округлое плечо, пока большой палец едва не касается горла Эдди. Бак чувствует, как тот судорожно сглатывает, и видит, как мурашки бегут по его руке, поднимая каждый волосок на своём пути.       — Знаю, — голос Эдди звучит на октаву выше обычного. — Ты хороший парень, Бак.       Ничто в том, как Бак сейчас дотрагивается до него, не указывает на хорошего парня.       Через мгновение Эдди поднимает глаза вверх. Просто, блядь, смотрит на него. И Бак знает, что он знает. И единственный выход из ситуации — пройти её. Бак облизывает губы.       — Можно я прикоснусь к тебе? — шепчет он.       Эдди прикусывает нижнюю губу. Его ресницы трепещут так, как Бак никогда до этого не видел.       — Ты и так уже это делаешь.       Бак смотрит на свою собственную конечность, на расположение большого пальца. Подумав, он сдвигает руку так, что обхватывает ладонью шею сбоку. Эдди по-прежнему не двигается. Бак оборачивается вокруг него, пальцами другой руки упираясь в бачок унитаза. Он наклоняется, поворачивая подбородок влево. Эдди наблюдает за его приближением, приоткрыв рот. Бак уже так близко, что лицо перед ним расплывается, поэтому он закрывает глаза и подаётся вперёд.       Первое прикосновение губ — мягкое и наэлектризованное, сухое прикосновение, которое почти щекочет. Бак тянется к Эдди ещё ближе, прижимаясь сильнее, и он чувствует как влажно за его губами. Голод, что раньше тщательно скрывался за дружескими шуточками и тычками, поднимается из живота, и Бак едва удерживается от следующего шага. Он сжимает фарфор так крепко, что тот скрипит и звенит.       — Эдди, — их губы тянутся и ловят друг друга. — Так нормально?       И в ответ Эдди приподнимает подбородок и целует сам. Бак вцепляется в него обеими руками. Он обхватывает талию и, крепко сжав, дёргает Эдди вверх и на себя. Другой рукой он придерживает его затылок. В подъёме с разворотом он прижимает Эдди к раковине. Они оба стонут от резкой смены положения.       Бак целует Эдди сильнее, чем когда-либо и кого-либо целовал прежде. Это не очень красиво и не очень приятно. Бак до крови трётся о едва заметную щетину на подбородке, и по ощущениям она похожа на битое стекло, но ему всё равно. Он терпел нечто похуже и за меньшее. Когда он чувствует кровь на языке, это кажется естественным прогрессом его глубочайшей потребности.       Отстранёно он замечает, как руки Эдди оборачиваются вокруг его талии, глубоко вдавливаясь костяшками пальцев в бока. Но потом тот засовывает свой язык в рот Бака, и он вообще перестаёт на что-либо обращать внимание. Всё, что он чувствует — вкус, фактура и влажные, мягкие звуки. Бак ахает, и ему вторят в унисон.       Когда Эдди нежно кусает его нижнюю губу, Бак непроизвольно вжимается членом ему в пах. Он просовывает руку под бедро Эдди и сдвигает его ногу в сторону, чтобы притереться ещё плотнее. Стать действительно ближе. Дыхание Эдди прерывается, и Бак чувствует его там, за забрызганными грязью джинсами, готового к действию. У Бака кружится голова. Он стонет и цепляется за чужое бедро, сжимая его до ярких искр перед глазами. Его тело твердит, что сейчас самое, блять, время, чтобы довести всё до конца.       Бак отчаянно хватает Эдди за бока, и тот хрипит, цепляясь за него.       — Вау, — выдыхает Эдди. Его руки взлетают вверх и ложатся на широкие плечи.       Бак открывает глаза и первым делом видит самого себя: одурманенное выражение в амальгаме. Его лицо пятнистое и раскрасневшееся. Он ближе к зеркалу, чем ожидал, и в отражении нет ничего знакомого. Он совсем на себя не похож. Каким-то образом Эдди оказался сидящим на краю раковины. Затылок у него тёмно-красный, и с намёком на порядочный синяк, который выглядит так, словно кто-то нанёс ему удар исподтишка.       — Блять, Эдди, — шепчет он горько-сладко от беспокойства и похоти, что удерживают его в затуманенном сознании. Он пробегается руками по телу Эдди и хватает его за уши. — Я сделал тебе больно? — он скрежещет зубами и едва не задевает носом ободранный висок. В ответ его бодают вполсилы.       — Я в порядке. Ты не причинишь мне вреда, даже если попытаешься.       Бак вздыхает и целует его в щёку. Губы опускаются ниже, где волоски щетины остры и недружелюбны. Под подбородок. Кончики его пальцев скользят чуть ниже пупка, и он прикидывает, что бы мог сделать с Эдди, не усугубляя травм. Его осторожная рука не может навредить. Его ласковый рот не может причинить большего урона. Не так ли? Это даже могло бы расслабить. Размягчить все эти прекрасные, напряжённые мышцы. Ведь для чего ещё нужны друзья?       — Бак, — вздыхает Эдди, и тот целует его шею, мягко прикусывая кожу.       — Эдди, — соглашается Бак, потому что ему нравится повторять это имя.       Сейчас они так искренны.       Они идеально подходят друг другу, вот в чём дело. Бак чувствовал что-то подобное и раньше, но никогда с такой силой, как сейчас. Это ближе всего к тому ощущению, которое он испытывает на работе. Не тогда, когда пламя выпрыгивает на него и каждый волосок чувствует опасность загореться — не в эти моменты, а после. Когда вода делает всё тяжелым, и то, что осталось от кострища, сварено и влажно, и единственный оставшийся жар находится в его собственных венах. Такое ощущение, что единственное тёплое пятно, оставшееся во всём мире, находится внутри его тела.       Он жидкий и полый одновременно, а Эдди на нём ощущается плотным и тяжёлым.       Бёдра Эдди делают крошечный, робкий толчок, и Бак хочет зафиксировать их на месте болтами, пока они не умрут.       — Я так сильно хочу, чтобы ты меня трахнул, — и Бака бросает в жар от того, что он говорит это вслух, руки сжимаются и разжимаются на талии Эдди. Тот снова пыхтит и извивается, пока чужие пальцы не перестают впиваться в синяки. Теперь, когда они добрались до этой точки, член Бака настойчиво пульсирует. Он знает, что если сунет руку в спортивные штаны, то сразу потечёт.       — Бак, я... — широкие ладони обхватывают голову Эдди, обрывая фразу. Он выгибается, крепко зажмурив глаза, показывая зубы в оскале, когда Бак оттягивает его губу большим пальцем. — Что же ты со мной творишь...       — Тебе нравится эта идея? — от горячего шёпота Бака Эдди почти задыхается и отворачивается. Бак лижет заалевшую мочку уха и что-то бездумно напевает себе под нос. — Я бы нагнулся для тебя, детка, но, может быть, ты хочешь, чтобы я лёг на спину. Я как раз мечтал об этом, когда ты появился. Держу пари, у тебя хороший толстый член, Эдди.       Думая об этом, Бак проводит ладонью вниз по напряжённому прессу.       Но его ловят за запястье, и он замирает. Баку становится жарко, потом холодно, когда руку отталкивают так, что она впечатывается ему в живот, заставляя его отступить. А потом Эдди отстраняется, вжимаясь в раковину, и они внезапно перестают соприкасаться. Всё, как началось неожиданно, так же и заканчивается. Эдди краснеет и избегает встречаться взглядом с Баком. Руки последнего тяжело обвисают по бокам. По телу пробегают мурашки.       — Извини, Эд, — выдавливает из себя Бак. — Я не должен был... ты же ранен.       Смущение затапливает его, обрывая все попытки что-либо добавить. Бак делал в своей жизни вещи и похуже, чем просто приставал к Эдди, когда тот был наиболее уязвим. К несчастью.       — Возможно, тут понадобится рентген, — признаётся Эдди, с трудом выпрямляясь. Он легонько тыкает себя в рёбра, но именно Бак морщится. Свежая кровь слепит правый глаз Эдди и капает слезой, когда он моргает. — Думаю, в будущем мне придётся поработать на больничные счета.       Бак ощущает во рту привкус железа. И это не его кровь.       — Я отвезу тебя, — Бака потряхивает, и он прячет руки в подмышечные впадины.       — Нет, эм, — Эдди проводит рукой по своим коротким волосам, и на полсекунды их взгляды сцепляются между собой, прежде чем он успевает отвернуться. — Будет лучше, если я отправлюсь туда один. Так будет меньше вопросов, и...       И.       Бак уже видел это выражение лица раньше.       И он надеялся, что никогда не увидит его у Эдди.       — Тебе нужно немного пространства, — медленно выговаривает Бак. Он отступает, поднимая руки, пока не оказывается почти прижатым к стене ванной, а Эдди с несчастным видом опускает голову.       Холодный кафель высасывает остатки тепла прямо из крови Бака, пока она не достигает той же температуры, что и штифты в его ноге. Он смотрит на макушку своего лучшего друга, и последние пять минут проносятся перед ним со скоростью молнии. Бак отчаянно хочет объяснений, но уже признаёт себя полностью виновным. И дело даже не в конкретной символике. Не так просто оправиться после того, как безнадёжно просишь, чтобы тебя трахнули.       Наконец, Эдди вскидывает голову и встречается с ним взглядом.       — Мне очень жаль, — три слова оглушают Бака.       — Я немного вышел из-под контроля, — решительно начинает он, вернув себе крупицы самообладания. Эдди поднимает руку, пытаясь его остановить, но терпит неудачу, — серьёзно, Эдди. Я не всегда такой напористый. Я могу быть чертовски нежным, если ты этого захочешь. Я могу... Эдди, я, — голос Бака срывается, и он затыкается, потому что сам не понимает, что несёт. Сейчас из его рта могло вылететь всё, что угодно. Это просто способ заполнить тишину.       — Я вовсе не нежный цветок, Бак, — говорит Эдди, больше похожий на самого себя. Наполовину сварливый старик, наполовину бунтующий подросток. — Я мог бы разорвать тебя пополам, если бы захотел.       — Нет ничего плохого в том, чтобы быть деликатным, — Бак пытается улыбнуться. — Возможно, ты чему-нибудь научишься.       — От тебя? — спрашивает Эдди. — Никогда.       Бак хихикает, но он на грани слёз.       — Я собираюсь уйти, — осторожно предупреждает Эдди. — Ты не сделал ничего плохого. Хорошо? Я просто... Это не очень хорошая идея. Мы должны всё хорошенько обдумать. Перегруппироваться.       Бак сжимает кулаки. В голове проносятся мысли о том, как Эдди выходит отсюда без него, едет в отделение неотложной помощи и сидит там в полном одиночестве на жёстком пластиковом стуле, пока всё его тело кричит от боли. Он думает о том, что перенёс Эдди, чтобы попасть туда. О том, что кто-то смотрел на него и бил достаточно сильно, чтобы он истёк кровью. Без сомнения, Эдди видел множество лиц и был способен ударить их так же сильно. Но дело не в этом.       — Я не могу, — слова с трудом вырываются из горла Бака.       Кристофер ждёт дома своего отца. А в какой-то альтернативной вселенной Эдди получает удар такой силы, что так и не выползает из грязи в крошечную ванную комнату Бака.       — Просто позволь мне отвезти тебя, — просит он.       — Бак…       Опустив глаза, он отталкивается от стены.       — Я за ключами. Надевай рубашку.       Эдди тащится за ним на кухню.       — Я умею водить машину. Мне, правда, не нужна нянька...       Он резко останавливается, когда Бак оборачивается, и они снова оказываются в нескольких дюймах друг от друга. Бак не знает, что у него на лице, но что-то явно отбрасывает Эдди назад.       — Не надо, — тихо говорит Бак, и именно тогда, в темноте кухни, он видит, как в глазах Эдди что-то щёлкнуло. Страх становится понятен. Это не просто очередной выверт Бака. И ничто не сможет предотвратить их совместную поездку. Ведь Бак умрёт здесь, на этом холме, который он выстроил из чувств, если не поможет Эдди. — Ты получишь своё личное пространство. Но завтра, хорошо?       Эдди медленно кивает. Он снова выглядит грустным.       — Да. Это подойдёт.       Следующие три часа Бак проводит в приёмной скорой помощи. В течение двух из них он сидит бок о бок с Эдди, пока тот беспокойно листает старые журналы в промежутках между тревожной дремотой. Кровь на его лице давно высохла. Ворот рубашки Эдди растянут, как будто кто-то схватил его и дёрнул. Он молчит, и Бак тоже. Они в коконе из тишины.       Бак не спит, когда Эдди уходит, чтобы получить необходимую помощь, но ему кажется, что у него в глазах песок. Он потирает их несколько раз, ощущая ресницы крошечными шипами. Пока идёт время ожидания, Бак смотрит на стену, на вывеску с предупреждением о политике ограничения приёма опиоидных препаратов.       Пациенты приходят и уходят. Некоторые плачут. Некоторые из них одиноки. Через три сломанных ребра и солидный больничный счёт Эдди выпроваживают из приёмного покоя. Он кивает Баку, когда тот с трудом поднимается со стула. Медсестра, помогающая Эдди пройти через дверь, с любопытством смотрит на него.       Снаружи горизонт только начинает светлеть. Бак делает глубокий вдох, когда они в молчании идут к парковке. Эдди двигается медленнее, чем тогда, когда они только приехали.       — Мне придётся взять несколько выходных, — признается он. Следующая часть фразы вылетает из него на одном выдохе, — если ты хочешь, эм... Одолжи мне эти деньги. Я бы не стал спрашивать, но на неделе нужно заплатить за обучение Кристофера. Я отдам тебе, как только смогу.       — О чём речь, мужик, — отвечает Бак, осматривая стоянку в поисках своей машины. Он замечает джип и отпирает его, когда они оказываются в пределах досягаемости. — Я беспокоюсь не о возврате, а о...       — Я в порядке, — быстро говорит Эдди, словно это тоже больно произносить. — Ничего такого, с чем не справились бы несколько таблеток ибупрофена.       Бак смотрит на него: мешки под глазами смешиваются с синяками, которые не будут давать Кристоферу спать по ночам. В приближающемся свете дня всё выглядит ещё хуже. Кажется, вся привлекательность Эдди, пожалуй, несколько раз протащилась через тёрку.       — Ты не можешь продолжать в этом участвовать, Эдди.       Они останавливаются перед джипом.       — Я знаю. И больше не буду.       Бак верит ему.       Эдди — вообще человек, которому легко поверить. Поэтому Бак кивает и открывает перед ним дверь, жестом приглашая занять место. Эдди выглядит скорее встревоженным и расстроенным, чем благодарным, но он забирается в машину, держа его руку под локоть для дополнительной опоры. Бак закрывает за ним дверь и обходит джип. Мгновение он стоит на месте, чтобы собраться. Подбрасывает ключи в ладони и старается выкинуть все мысли из головы.       Утренняя суета набирает обороты. Санитарные компании уже начали сгребать мусор. Над головой розовые и золотые облака. А под ногтями у Бака кровь Эдди.       Когда он забирается в машину, Эдди ведёт себя так, словно спал, а не пялился на него всё это время.       По дороге к дому они не разговаривают. Ни один из них не пытается включить радио. Когда Бак паркует джип, он почти вынимает ключи из зажигания, прежде чем вспоминает о своём обещании дать личное пространство. Он заглядывает за Эдди и смотрит на дом.       Все шторы задёрнуты наглухо. Кристофер, вероятно, укрыт своим космическим одеялом. Карла уютно устроилась в гостевой комнате с ополовиненной бутылкой вина. Когда Эдди войдёт, он заберётся в свою кровать шириной в милю в одних трусах. А когда проснётся, то приготовит всем сосиски с галетами и подливкой — свою версию завтрака с извинениями.       Только смотреть и думать обо всех этих вещах — это всё, что Бак может сделать, чтобы удержаться от грёбаных рыданий.       — Я заеду за тобой, когда тебе понадобится транспорт, — предлагает Бак. — Может быть, вы с мелким зайдёте ко мне на кино? Я приготовлю начос.       — Конечно, может быть, — Эдди говорит так, словно не слышал ни слова. Он сидит, привалившись спиной к окну, и болезненно дёргается, когда отстёгивает ремень безопасности.       Бак ударяет сжатым кулаком по рулю, прежде чем понимает, что делает. Острая боль впивается в руку. Это так хорошо, что у него захватывает дух. Ремень безопасности Эдди отстёгивается и соскальзывает с него, а Бак снова бьёт по рулю. И ещё раз. Он становится глухим и слепым, когда внутри эмоции разбухают и просятся наружу. Джип трясётся вместе с ним. А потом так же быстро, как потеряться в себе, он возвращается.       Очнувшись, Бак обнаруживает, что его рука ярко-красная, и её сводит судорогой. Он осторожно сжимает кулак, тяжело дыша.       — Ну как, полегчало? — хрипит Эдди.       Бак истерически смеётся, опадая на сиденье. Он слишком устал, чтобы смущаться.       — Господи Иисусе, Эдди, ты меня так бесишь.       — Думаю, теперь мы квиты, — вопреки ожиданиям Бака, Эдди ничего не говорит об этой вспышке гнева. У него, видимо, вообще нет желания продолжать беседу. Через мгновение Эдди вздыхает и собирается выйти, берётся пальцами за ручку двери и открывает её, словно срывает печать. — Что ж, порой нужно отвечать за свои поступки.       — Подожди, — останавливает его Бак. Эдди оглядывается через плечо. — Ведь это будет только завтра.       Эдди колеблется. А это что-то да значит. Бак не уверен, что именно, но он примет это.       Он протягивает руку и ловит Эдди за подбородок, словно особенно юркую рыбу. Тот похож на статую, за исключением век, которые опускаются, когда Бак целует его очень осторожно, очень точно в раненый рот. Когда он обрывает поцелуй, глаза Эдди распахиваются, и радужки кажутся почти золотыми в утреннем свете. Всего на секунду он подаётся вперёд, словно в погоне за поцелуем, но потом ловит себя и резко отстраняется. Бак не может не подумать, что Эдди — это человек, к которому постоянно нужно прикасаться. И дерьмово, что тот всё время принимает это в штыки.       — Секс всё усложняет, — Эдди облизывает подсохший струп на верхней губе.       — А кто говорит о сексе? — Бак криво улыбается. Он кладёт руку поверх чужого подголовника. А что ему теперь терять? — Я говорю о Диснее*. Или даже Пиксаре*, если почувствуем в себе дух авантюризма. Ты чувствуешь себя авантюристом?       — Я не хочу тебя обнадёживать, — Эдди прочищает горло и приподнимает подбородок. Бак задаётся вопросом, не это ли его фирменное лицо для уличных боёв. Оно выглядит мягче, чем думает Эдди. — Я не могу просто взять и начать что-то с тобой. У меня есть сын. Он очень высокого мнения о тебе. Я не могу сначала решить, что мне это интересно, а потом снова всё испортить.       Бак резко вскидывается.       — Но ведь это так, правда?       — Что?       — Ты заинтересован.       Эдди сурово хмурится.       — Не начинай, — предупреждает он.       — О, мальчик Диаз, — Бак громко вскрикивает и потрясает кулаком. — Ты ведь немного запал на меня? Ну, я не могу винить тебя в этом. Думаю, что я дам тебе шанс увидеть, из чего сделан такой прекрасный я. Не хочу, чтобы ты умер от тоски, так и не познав сего. В конце концов, как ты всегда и говоришь, у тебя есть сын, не лишать же его отца.       Эдди хихикает, словно ничего не может с собой поделать. Это звучит как кошка, откашливающая комок шерсти.       — Заткнись, чувак. Ты такой надоедливый. Ты слышишь, что несёшь?       — А ты слышишь, как отчаянно стучат сердечки в твоих глазах? Не могу ничего разобрать из-за них.       Эдди хохочет во весь голос.       — Так, всё, прекращаем. Спокойной ночи. Или доброго утра. Без разницы.       Бак подаётся к открытой двери, когда Эдди вылезает наружу. Он посылает ему воздушный поцелуй.       — Спи сладко, детка!       — И не называй меня так, — Эдди хлопает дверью прямо перед его носом.       Бак смотрит, как он заходит внутрь, ни разу не обернувшись, и возвращается на водительское место. Улыбка сползает с лица, как мокрая глина. Он включает зажигание и отъезжает от тротуара. Боль в руке звенит, как сигнал тревоги. Бак разгибает пальцы, не обращая на неё внимания. Ему больно везде, словно его очень медленно избил кто-то, кто его любит. Он закашливается и почти готов подавиться, набрав полный рот крови. На следующем светофоре он прислоняется лбом к рулю и читает молитву.       Если бы он только мог заполучить этого человека...       Если бы он только мог стать частью этой семьи...       Загорается зелёный свет.