На канатах

      Между прочим, остаться с Эдди наедине — единственное, о чём Бак мечтает в течение трёх дней. И это внезапно становится невозможным. Они оба слишком устают после двойной смены и едва не наступившей внезапной смерти Эдди. И тот просто обязан пойти домой к сыну и крепко его обнять. Ладно, это понятно. Кристофер — всё для своего отца, и Бак не хочет этому мешать.       Их расписание снова в рассинхроне, потому что Эдди должен прикрывать очередной случай гриппа. Бак предлагает прийти к нему, разрабатывая план по изменению своего графика, чтобы их ротации совпали. Но Бобби всё время нервничает по поводу сверхурочных и штатного расписания и не стремится облегчать ему жизнь. И, честно говоря, Бак мысленно настраивается на нужный лад и рисует маленьких мультяшных птичек, вылетающих из ушей кэпа, когда тот говорит.       На четвёртое утро у Эдди выходной день, а у Бака рабочий. Последний просыпается со знатным стояком, но нового в этом только то, как он тянется через кровать к кому-то, кого никогда там не было. Пальцы нащупывают холодные простыни. Когда он открывает глаза, солнечный свет сквозь пальмовые листья плывёт по подушке, но Эдди там нет. Это разочаровывает достаточно сильно, чтобы заставить Бака встать с постели.       Возможно, когда-то мысли об Эдди не были первыми после пробуждения, но это было настолько давно, что Бак и не помнит те времена.       Он звонит ему по дороге на работу. Эдди отвечает после трёх гудков, и его голос такой хриплый и тёплый, когда он говорит «Алло», что Бак едва не ломает телефон, сжав его крепче, чем нужно. Легко представить себе, как выглядит такой Эдди в постели. Нетрудно представить себе способы удержать его там.       — Доброе утро, солнышко.       — Почему это звучит так раздражённо? Сейчас только шесть сорок пять. Ты ещё не выпил свой кофе?       Бак уворачивается от белки на дороге и едва не задевает «Приус», но решает не посвящать в это Эдди.       — Очередь была слишком длинной. Скажи-ка мне вот что, Эдди. Почему мы до сих пор не добрались до Города костей*?       На другом конце провода воцарилось молчание, а затем:       — Для этого ещё слишком рано.       — Я чувствую, возможно, мне следует притвориться хорошим парнем прямо сейчас и попытаться не торопиться, исследовать свои чувства по данному вопросу более тщательно, но ты слишком неебически горяч. У меня есть свои потребности, Эдди. Ты и есть эти потребности. Можно мне, пожалуйста, зайти после работы? Мой член сейчас отвалится, и ты пожалеешь, что вас не представили друг другу.       — Бак 1.0, — хмыкает Эдди. — Я так много слышал о тебе.       Бак начинает смеяться.       — Это просто подло, Эдс.       — Держи его в штанах, Бакару. Хорошие вещи приходят к тем, кто ждёт.       — Эдди, — Бак почти хнычет в трубку.       — Я поговорю с тобой позже, — твёрдо говорит Эдди и отключается.       Бак опускает голову на секунду, прежде чем снова сосредоточиться на дороге. Водила «Приуса», похоже, делает всё возможное, чтобы держаться подальше от его полосы. Бак хмуро смотрит на себя в зеркало заднего вида. Может быть, ему не стоило упоминать Город костей. Было бы более чем достаточно провести вечер кино с его мальчиками, сидя на собственных руках, чтобы ненароком не подмять Эдди к себе под бок. Не совсем Бак 1.0, лишь материал. Стыд ложится на его плечи, как рубашка на размер меньше обычного.       День Бака от этого не становится лучше. Из-за пробок он опаздывает на работу, а следовательно, не получает пятизвездочные вафельные бутерброды Бобби и первые три часа слушает всякую чепуху от команды. Он попадает в выбоину во время спасательной операции на дороге и чуть не выворачивает правую лодыжку. Он теряет перчатку своей любимой пары из-за бешеной кошки. Чим хватается за его подтяжки и щёлкает ими слишком сильно (ладно, может быть, он и издевался над фотографией Чима на Фейсбуке в течение пяти минут подряд, но это то, для чего нужны младшие братья, и тот должен уже адаптироваться к существующему положению вещей). Бобби назначает его дежурить в туалете после обеда, сразу после того, как Гринберг съедает третий чили подряд за смену.       Он покидает место преступления, чтобы взять вантуз пожёстче, и слышит знакомое шарканье-щёлканье-шарканье, от которого его плечи распрямляются, сердце набухает, а голова начинает кружиться.       — Бак! — кричит Крис, уже пройдя больше половины помещения.       Бак присаживается на корточки, чтобы поймать его, и ребёнок тут же решительно бросается вперёд. Его тощие маленькие ручки обвиваются вокруг шеи, и Бак поднимает его прямо в воздух. Внезапно в мире появляется свет и пространство. Окружённый клубком извивающейся радости, он находит Эдди, прислонившегося к пожарной машине со скрещенными руками и лодыжками, одетого в поистине неприличные синие джинсы и накрахмаленный белый Хенли. Бак отрывает от себя Кристофера, чтобы заглянуть в смеющееся лицо. Его уродливая рожа отражается в испачканных очках.       — Что ты здесь делаешь, приятель?       Кристофер ёрзает ещё сильнее, светя ямочками на щеках.       — Папа принёс тебе ужин! Сюрприз!       Бак осторожно опускает мальчика на землю и хочет убрать ему волосы с глаз, но тот убегает неуклюже, но непреклонно, прежде чем он успевает это сделать. Где-то позади него раздаётся радостный рёв, но Бак в данный момент глух к нему. Когда он подходит ближе, Эдди выпрямляется, удерживая в руках квадратную пластиковую коробку с маленьким бантиком наверху. Бак берёт её, улыбаясь. Она такая тёплая в его руках.       — Тамалес, — просвещает Эдди. — Кристофер проделал большую часть работы.       — Я вижу. И чья же это была идея?       Эдди пожимает плечами. У его рта с левой стороны появляются ямочки.       — Это очень мило, — искренне говорит Бак. Он растроганно оглаживает контейнер. — Спасибо.       Гринберг проходит мимо, принюхиваясь.       — Эй, а мне? Делиться значит заботиться, Бак.       — Разве ты не причинил достаточно вреда? — огрызается он. Гринберг вскидывает руки ладонями вверх и отходит в сторону. Эдди поднимает бровь, но Бак отрицательно качает головой. Для того беспорядка, что натворил коллега, не было слов.       — Занят сегодня?       — Да, вроде, нет, — Бак разминает себе шею. Она хрустит громче, чем ожидалось. — Просто... моя голова сейчас немного в другом месте.       Эдди встречается с ним взглядом. Патрик запускает шланг поблизости, и вода ударяет в бок грузовика, сотрясая его. Бак делает глубокий вдох и медленно выдыхает. Эдди прислоняется к бамперу и наклоняет голову, пристально изучая его. Это такой фокус, в котором Бак мог бы подойти и подставить живот, чтобы почесали, но он идёт на компромисс, подползая ближе, пока не опирается на бампер и его бедро не упирается в бедро Эдди. С такого расстояния тот пахнет так, как будто только что вышел из душа, что-то такое мятное в его дыхании. Эдди не уклоняется ни разу. Он поднимает подбородок, чтобы сохранить зрительный контакт. Эта маленькая красивая отметинка вверху его щеки резко выделяется на свету.       — Я думал о тебе сегодня утром, — говорит Эдди тихо, почти шёпотом.       Кожа Бака туго стягивается.       — О да?       Эдди кивает и тычет языком в свой резец.       — Ты же знаешь, что я никогда не был с мужчиной, верно?       Бак резко кивает. Он пытается прочистить горло, но оно сухое, как трут, а ещё ему кажется, что он проглотил целую пригоршню камней. Эдди в принципе сейчас признаётся, что в своей жизни спал только с Шеннон и парочкой других женщин. И эти случаи были сексуальным эквивалентом ударов молнии, которые никогда не повторялись. Секс — то, о чём Эдди говорит так, словно это происходит с другими людьми. Конечно, если он вообще говорит о нём, что бывает редко. Бак не давит на него с расспросами, потому что в глубине души он ревнивый мудак.       — Так я об этом думал, ясно?       — Ясно, — говорит Бак. Он жёстко улыбается проходящей мимо женщине-ремонтнику. — Ты думал.       — Я немного волновался. Перемены — это не совсем легко для меня.       Ха. Эдди прищуривает глаза, ожидая, что Бак поднимет его на смех. Тот благородно воздерживается.       — Ты упрямый ублюдок, да, но продолжай.       Эдди ждёт. Бак держит покер-фейс.       — Я думал... Нет, беспокоился, что это будет нехорошо, что у меня будет недостаточно опыта, — Бак делает попытку прервать его, но Эдди поднимает руку, пристально глядя на него. — Но это ты и я. И думаю, ты позаботишься обо мне, не так ли?       Бак расслабляет поджатые губы. Тело бьёт дрожь, что почти ставит его на колени.       — Я, — Бак изо всех сил пытается удержать коробку, чтобы она не выскользнула из онемевших пальцев. — Я, ммм…       Эдди самодовольно улыбается. Это имеет ожидаемый эффект, и чудо, что здание вокруг них не сгорает от всех этих искр. Бак наполовину сползает с бампера, и Эдди откровенно смеётся.       — Да, — Эдди медленно кивает. — Я больше не волнуюсь. Наслаждайся тамалес, Бакли.       Он неожиданно хлопает Бака по щеке — хлоп, хлоп — и уходит вслед за Кристофером. Бак закрывает глаза, считает до десяти, но потом, теряя остатки гордости, бросается в погоню вверх по лестнице. Катастрофе Гринберга придётся подождать. Его мальчики здесь.       На следующее утро Бак выходит из здания станции на солнечный свет. Он такой яркий, что сухие глаза щиплет и выступают слёзы. Бак поднимает руку, пряча лицо от слепящих лучей, пока не привыкнет, чувствуя, как члены команды нетерпеливо его обходят. От толчка в спину он опускает конечность, и — о, Эдди! Бак спотыкается, когда Гринберг тянет к себе, чтобы дружески обнять на прощание. Он вырывается на свободу туда, где всё ещё стоит Эдди. Идеально отутюженный и прямой, как лист между страницами. Он отталкивается от пикапа, и его колер разрывает сетчатку Бака.       Эдди идёт к месту массового исхода с рюкзаком в одной руке. Другие останавливают его, прикасаются к нему, говорят с ним, но его глаза обращены Баку. Мягкие, золотые, такие щедрые и приветливые, что тот ничего не может сделать, кроме как оставаться неподвижным и позволить Эдди поравняться с ним. Чим что-то говорит, когда проходит мимо, и ему согласно кивают, не понимая ни хуя. Чимни хмуро смотрит на Бака, как будто тот сошёл с ума, а затем прослеживает за его взглядом, и лицо проясняется от понимания. Он вскидывает руки и направляется к своей машине. Они с Эдди проходят мимо друг друга, и Чимни даже не делает второй попытки сделать что-то похожее на человеческое взаимодействие.       — Привет, — говорит Эдди, когда подходит достаточно близко.       Бак не может произнести ни слова, но Эдди, похоже, это не беспокоит. Он смеётся одними глазами и обходит его, задевая чужой мизинец своим собственным. Не успев даже подумать, Бак выхватывает руку Эдди из воздуха. Его собственные потные и нетерпеливые пальцы беспорядочно скользят по покрытым шрамами костяшкам.       Сладко улыбаясь, Эдди останавливается.       — Давай ты сегодня прогуляешь, — настойчиво шепчет Бак. — Пойдём со мной домой.       Эдди беспомощно оглядывается по сторонам.       — Бак, я никогда в жизни не прогуливал ни одного дня.       Правильно. Конечно. В этом есть смысл. Рука Бака судорожно сжимает ладонь Эдди. Он осторожно делает вдох и заставляет себя отпустить её.       — Да. Хорошо. Извини, старик.       С секунду Эдди смотрит на него с явным беспокойством, но потом кивает и уходит. Бак смотрит ему вслед, на прямую линию спины, и его живот болит от старого знакомого голода. Это похоже на боль, которую, блядь, никак нельзя облегчить. И всё же он хотел бы попробовать.       Бак входит в свою квартиру. Его вчерашние тарелки всё ещё стоят на кухонном столе, а рядом с ними лежит куча почты, которую нужно разобрать. Здесь до боли тихо. Бак стягивает с себя рубашку по пути в ванную, сбрасывая сначала один ботинок, потом другой. Если бы он мог таким же образом отбросить своё сердце, ему было бы легче жить.       Вода в душевой свободно течёт, пока пар не затуманивает зеркало, пока Бак делает протеиновый коктейль и выпивает его двумя большими глотками. Когда он, наконец, забирается под горячие струи, его сжатые мышцы вибрируют и расслабляются. Он прижимает свою эрекцию к животу, слегка оттягивая член, затем шлёпает ладонью по стенке душа и опускает голову под струи воды.       — Нет, — шипит он. — Сегодня мы не будем этим заниматься.       — Ты в этом уверен? — весело напевает голос Эдди прямо из-за занавески.       Бак резко разворачивается. Сердце остаётся на месте, пока тело вращается, а левая нога оскальзывается. Он чуть не ударяется головой о душевую насадку, но Эдди протягивает руку из-за полуоткрытой шторки и хватает его за предплечья. Бак пристально смотрит на него, и вода бьётся ему в лицо. Эдди беззвучно смеётся, показывая свои красивые зубы, и Бак жадно впитывает его образ.       Он без рубашки и носков, на нём только пара форменных брюк, что без ремня низко сидят на бёдрах. Он здесь. Он настоящий. Эдмундо Диаз прогуливает с ним. Бак раскрывает рот, но ничего не говорит.       — Итак, — Эдди облизывает нижнюю губу, — мне кажется, что вы недвусмысленно давали своё согласие уже несколько недель, но просто для ясности…       Бак втаскивает его внутрь душевой, дёргая за штаны.       Первый поцелуй — это в основном зубы, потому что Эдди на полуслове, но затем Бак получает тёплый язык. Они задыхаются во рту друг друга, в то время как Бак приспускает штаны, оттягивает трусы в сторону и, наконец, наконец, получает обе свои руки на члене Эдди. Тот вздрагивает, и их лбы рикошетят друг от друга. Но звёзды под веками Бака не имеют ничего общего с этим. Они все связаны с ощущением толстого, тяжелого груза в руках. Он кусает Эдди за шею и стягивает с него штаны и трусы ниже колен.       — Сними это, — бормочет Бак. — Боже, только посмотри на себя. Чёрт возьми, Эдди.       Тот пинком освобождает ноги от ткани и, в конце концов, скользит по мокрой плитке. Они плывут по керамике, пока Бак не прижимает его к стенке душа, одним плечом, вторым — и бам — они кожа к коже, и всё такое тёплое, влажное и легко скользит. Острое удовольствие пронзает внутренности, когда Эдди наклоняется, чтобы лизнуть его в рот. Бак тает под его напором, вдыхает его и крепко держит за плечи, пока они толкаются друг о друга, чувствуя гладкую кожу и жёсткие волосы на теле. Когда Бак приседает, выигрывая пространство между телами, чтобы их члены не зажимало, Эдди резво ударяется головой о стену и хватается за его бока. В таком темпе они снова окажутся в больнице. Но блядь. Оно. Того. Стоит.       — Вот и всё, — говорит Бак, водя ладонями по бёдрам Эдди и следя за каждым его движением. — Ты отдашься этому ради меня, Эдс. Не смей больше сдерживаться.       Эдди прикусывает губу, и то, как его ресницы слипаются, а волосы расплющены водой, заставляет Бака сжимать его ещё сильнее, загребать ногтями по спине и наклоняться в брызги, чтобы укусить за подбородок, за горло, за грудину. Под его губами вспыхивают красные полумесяцы. Эдди вздрагивает от особенно норовистого укуса, вскрикивает с чем-то, что звучит как не совсем протест, и Бак крепко зажмуривается. Что-то из глубин времён, что предшествовало им или, возможно, даже конкретно ему, заставляет хотеть пролить кровь.       — Господи Иисусе, — бормочет Эдди. — Мне что, намордник тебе купить? Разве ты ничего не ел?       А вот это уже идея. Его детка просто бриллиант. Бак вылизывает линию на груди Эдди, задевая сосок, затем, кряхтя от усилия, поворачивает его лицом к стене. Эдди застывает на месте, вдруг широко раскрыв глаза, и пытается повернуться обратно.       Бак останавливается, стряхивает воду с глаз и пробует вытряхнуть туман из головы. У Эдди сейчас это жёсткое смущение, сдерживающее его: поджатые губы, бегающие глаза, руки, которые всё никак не успокоятся. Он никогда этого не скажет, но он стеснительный. Но, что бы ни привело Эдди в душ Бака, это всё ещё удерживает его на месте. Вот и хорошо.       — Я с тобой. Я позабочусь о тебе, помнишь? Просто позволь мне сделать это, Эдс.       Он снова ласкает его руки, поднимая их и прижимая к кафелю по обе стороны головы. Глаза Эдди сверкают, глядя на него с историей, которая просто непостижима. Бак гладит большим пальцем упрямый подбородок, пока тот не расслабляется.       — Детка, — на пробу зовёт Бак. — Теперь ты будешь моей заботой.       Эдди двигает челюстью, наполовину готовый обидеться, как и всегда. Бак уже напрягает колени, готовясь принять хороший бой, когда чувствует, что часть напряжения уходит из Эдди. Он вдруг становится тяжелее в руках Бака, снова прикованный к Земле.       — Не называй меня деткой, — бормочет Эдди, расправляя плечи.       Бак целует и говорит ему прямо в рот:       — Детка, — целует в подбородок. — Детка, — втягивает мочку уха и слегка покусывает. — Детка.       Эдди смягчается и обращается к поцелуям, как растение, ищущее солнечный свет. Под руками Бака его мускулы превращаются в жидкое золото. Эдди проводит пальцами по мокрым волосам Бака, разбрызгивая капли по его плечам и спине. Он делает шаг вперёд, протягивая руку, и Бак использует момент, чтобы снова развернуть его. На этот раз Эдди отходит. Немного медленно, немного неуклюже, шаркая по паре штанов, забивающих сливную трубу душа, но он идёт. Он наклоняется вперёд под струей воды, закинув руки за голову, и Баку нужна минутка, чтобы запечатлеть этот образ. Ему требуется всего минутка. Эдди ждёт, вода скатывается по стройному телу.       Большая часть гематом и царапин исчезла. Бак обводит пальцами россыпь синяков слева на грудной клетке Эдди, затем обхватывает его талию обеими руками и наклоняется, чтобы поцеловать в центр хребта. И это ново, и впору загадать желание. Эдди переминается с ноги на ногу, и Бак гладит его сверху вниз, успокаивая. Он позволяет своему языку выскользнуть наружу, чтобы ощутить вкус чистой кожи.       — Тебе нравится, когда на тебя смотрят? — задаётся вопросом Бак, урча в лопатки Эдди, когда тот подставляет ему изгибы своей спины. — Мне так нравится смотреть на тебя, детка.       Эдди вздыхает. Его кулаки упираются в стену.       — Я уже давно смотрю на тебя, при каждом удобном случае. Как ты себя при этом чувствуешь?       Он целует проходящее эхо синяка, который всё ещё на теле, и ждёт.       — Хорошо, — наконец отвечает Эдди.       — Тебе и должно быть хорошо, — говорит Бак и медленно разминает тонкие округлости его бёдер. Задница такая же красивая и округлая, как Бак когда-то себе и представлял, на несколько оттенков светлее спины, с тремя превосходными родинками на правой ягодице. — Ты заставляешь меня чувствовать себя отлично всё время. Ты такой хороший, детка.       Эдди дрожит, наклоняясь всё дальше под струи воды так, что новая река прорезает путь вниз к его ягодицам. Его рёбра быстро расширяются и сдуваются. Он — колибри в руках Бака, который, с большой долей вероятности, унесётся прочь.       Бак опускается на колени на рабочие штаны Эдди, и его глаза оказываются на одном уровне с поясницей и двумя красивыми ямочками по обе стороны позвоночника. Он уже видел их раньше, когда Эдди менял рубашку, а сам он старался не смотреть. Эдди перестаёт дышать, грудная клетка внезапно застывает на выдохе. Бак целует каждую ямочку с тем почтением, какого они заслуживают. Всё ещё тёплая вода стекает по кончику его носа в рот. Он проводит ладонями по изгибам задницы Эдди, и они сминаются под самым нежным нажимом. Сверху доносится сладкий, голодный звук.       Бак смотрит вверх, на спину Эдди.       — Я собираюсь очень, очень хорошо позаботиться о тебе, — сообщает ему Бак и использует свои ладони, чтобы раздвинуть ягодицы. Эдди шумно втягивает воздух. Бак наклоняется и проводит языком от мошонки до начала позвоночника. Эдди испуганно вскрикивает и чуть не лезет на стену прямо перед собой. Бак крепко сжимает его бёдра. Большие пальцы зеркалят друг друга, держа Эдди широко раскрытым. Он проводит языком по сморщенному ободку кожи, и Эдди дёргается, скрипя о стену.       — Бак, — жалобно скулит он, и тот успокаивающе оглаживает его бёдра и поясницу.       Бак просовывает язык внутрь, где всё нежное, влажное и нетронутое, и Эдди начинает кричать с каждым нажатием языка, как будто он набивает его своим членом. И Бак немного теряет рассудок. Он зарывается между ягодицами Эдди и языком трахает его так агрессивно, что у него болит горло и челюсть пытается сжаться в знак протеста.       Никто никогда так не делал Эдди. Это всё, о чём Бак может думать.       «Я первый», — думает он немного истерично. Это направляет Бака в нужное русло.       Вскоре появляется свободный и распутный Эдди, что используя стену для импульса, толкает себя на лицо Бака, и тому становится всё труднее и труднее дышать. Бак широко раздвигает колени и обхватывает рукой свой член, грубо пережимая его, пока Эдди скачет на его языке и издаёт эти высокие, отчаянные звуки, непохожие на всё, что Бак когда-либо слышал.       — Боже мой, — повторяет Эдди. — Боже, о боже, о боже!       Бак с грохотом наваливается на него. Теперь уж точно никто не придёт и не спасёт Эдди. Когда язык устаёт, он вводит палец внутрь. Затем ещё два — раньше, чем он ожидал. Эдди хватает занавеску для душа одной рукой, сжимая её в кулак, и использует другую на своём прекрасном члене. Бак глубоко погружает пальцы, сгибает их и облизывает там, где плоть Эдди и его фаланги сливаются воедино. Вот и всё, думает он, практически напевая себе под нос. Вот и всё, детка. Задыхаясь, Эдди обращается в камень, изо всех сил пытаясь продолжить трахать свой кулак и пальцы этим милым маленьким заикающимся толчком, который заставляет Бака едва ли не излиться в столь неподходящее время.       Бак крепче сжимает основание своего члена, чтобы досмотреть шоу. Эдди начинает сильнее дёргаться на его пальцах. Ягодицы выгибаются, когда Бак гладит его простату раз, другой, а затем ещё раз для окончательной победы. Эдди всхлипывает, сжимаясь вокруг фаланг. Занавеска для душа освобождается из хватки с хлоп-хлоп-хлоп, и он соскальзывает вместе с ней, прямо на колени Бака.       — Детка, — шепчет тот.       Когда ярко-красный Эдди обмякает у него на руках, Бак щиплет его за подбородок, чтобы получше рассмотреть лицо, и видит совершенно чёрные глаза.       Яйца Бака сжимаются, когда ошеломлённый Эдди тянет его руку к своим блестящим губам и целует пальцы. Может ли он почувствовать там свой запах? Бак со стоном усаживается, поджав под себя ногу, приподнимает другую и прижимает ей Эдди к себе, онемевшего под бьющей в шею прохладной водой. Он поднимает чужие побелевшие пальцы и берёт два из них в рот. Эдди начинает дрожать, его ресницы трепещут, когда Бак легонько сжимает их между зубами.       — Бак, — всхлипывает Эдди, пока тот просовывает руку между их телами, начиная дрочить себе, всё ещё удерживая пальцы Эдди во рту. Хватит. Ему больше нечего дать. Он нуждается в этом. Он действительно нуждается в этом.       Бак зацикливается на выебанном лице перед собой и подтягивает задницу вверх, бросаясь в собственный кулак, тяжело выдыхая вокруг чужих пальцев. Эдди наблюдает за ним с измученным интересом, обхватывая кончиками пальцев его язык, дотягиваясь до задней части горла, затем цепляя щёку. Бак отдрачивает себе, сопротивляясь тяжести тела Эдди. Головка члена задевает волосатое бедро с каждым толчком. Вскоре Бак задыхается и скулит, раскрашивая костяшки пальцев и бедро Эдди толстыми сгустками спермы, которая, как ему кажется, исходит откуда-то глубже, чем его яйца.       Он расслабляется волнами. Пальцы Эдди выскальзывают у него изо рта.       — Извини, — говорит Бак, хотя и не знает, за что именно просит прощения.       Эдди растерянно качает головой.       Бак вслепую протягивает руку, чтобы выключить душ. Они на мгновение прижимаются друг к другу в остывшей луже воды, дрожа от холода. После этого он ополаскивает свою руку той же самой водой, что скопилась в душевой, и немного брызгает на бедро Эдди. Он поднимает их обоих на ноги.       Эдди сейчас в основном мёртвый груз, идёт туда, куда его направляют. Он позволяет Баку вытереть его и просто смотрит, медленно моргая. Капли падают с волос, носа, бровей. Бак оглаживает полотенцем его лицо насухо. Пальцы дрожат, сжимая ткань.       — Я даже не прикасался к тебе, — говорит Эдди, когда Бак откладывает полотенце в сторону.       — Я был слишком взвинчен. Так что, наверное, это к лучшему.       Эдди начинает что-то говорить, но потом замолкает, а Бак прикусывает губу и тянется к большим сухим полотенцам. Он оборачивает одно вокруг талии Эдди, а другое — вокруг себя.       — Опять обо мне заботишься?       Бак пожимает плечами. Он протягивает руку ладонью вверх.       — Время сна, — подсказывает он.       — Думаю, ты меня не выпроваживаешь, — Эдди сжимает пальцы Бака.       — Не говори глупостей. Скорее всего, я буду прикован к тебе наручниками и заставлю тебя таскать меня в этом полотенце в течение следующих трёх дней.       Эдди улыбается ему — ещё одна новая улыбка, застенчивая и благодарная настолько, что даже думать об этом больно. Бак вдруг чувствует себя таким древним. Странно, что это так на него влияет.       На верхнем уровне лофта они скидывают полотенца и забираются в постель с противоположных сторон. Эдди ложится на живот, подложив под голову обе подушки. Бак прижимается торсом к его боку, тяжело перекидывая свое бедро через стройные ноги. Он засовывает руку под подушку и кладёт своё лицо рядом с лицом Эдди, так близко, что карие глаза расплываются в аморфную кляксу. Между ними такая тишина, что это должно быть пугающе. Бак ещё никогда не трахал того, кто после становился таким молчаливым и серьёзным.       — Я думаю, что ты нуждаешься во мне, Диаз, — говорит Бак, когда их состязание в пристальном взгляде становится невыносимым. — Признай это. Я — рис для твоего пудинга. Ананас к твоей пицце. То…       Бак прерывает себя зевком.       Губы Эдди кривятся, на щеке появляется ямочка. Он ничего не говорит. Это не особо беспокоит Бака, ведь он знает, что прав. И также знает, что Эдди не из тех людей, которые могут признаться себе без длительной борьбы, что заслуживают что-то хорошее. Это проблема, над которой надо будет поработать, но Бак согласен. Он справится с этим.       В конце концов, глаза Эдди закрываются, и он словно прячется, и Бак позволяет ему это сделать. Он прижимается губами ко лбу Эдди и гладит его по плечу и волосам, пока рука не устаёт, а потом просто прижимается ближе, чтобы они могли дышать одним воздухом.       Они спят до тех пор, пока не всходит жаркое солнце, чтобы испечь их под одеялом. Бак пробуждается от того, что Эдди перекатывается на него, соединяя их пазлом от рта до лодыжки. А через какой-то невозможный скачок времени, Бак заставляет Эдди пропихнуться глубоко себе внутрь, чтобы расколоть так же сильно, как и наполнить. И Эдди немного грубоват с ним. Именно так, как Баку нравится.       — Трахни меня, — умоляет он в открытый рот Эдди. — Трахни меня, трахни меня, трахни...

***

      Бак зажимает зубами промасленный бумажный пакет и одной рукой пытается удержать картонку с напитками, а другой достать из кармана джинсов ключи. Он открывает дверь, и его встречает мягкий уютный свет. Одна из любимых пластинок находится на проигрывателе. Это медленный джазовый номер, который заставляет Бака мечтать о задымлённых клубах и шляпах из фетра. Это был тот винил, что он когда-то купил, чтобы произвести впечатление на женщину, но, в конечном итоге, полюбил эту музыку сам. Он тихо закрывает за собой дверь. Ставит коктейли и еду на стол между разбросанными мелками и знакомым набором ключей, телефона и бумажника.       Он сворачивает за угол, и видит Эдди и Кристофера. Они отодвинули кофейный столик в сторону и свернули ковёр, оставив его прислоненным к стене. Эдди делает два шага вперёд, вскидывает руки вверх, затем шаркает назад. Крис повторяет движения рядом с ним, намного медленнее, с напряженной концентрацией. Ни один из них не соответствует ритму. Эдди действительно ужасно танцует.       Бак прижимает ладонь к животу.       Зато нас хорошо кормят, мой друг, думает он.       Эдди поднимает голову и светло улыбается.       — Привет, Бак.       — А я танцую! — кричит Крис. Он неуклюже поворачивается на костылях.       — Протестую! У твоего отца обе ноги левые.       — Хочешь поучаствовать в этом деле, Бакли? — спрашивает Эдди, сверкая глазами. Он делает причудливое маленькое вращение, которое почти убивает телевизор.       Бак действительно, действительно прав.       — Не называй меня Бакли, Диаз, — он подходит к ним ближе. — Отойди в сторону, детка. Я разберусь с этим.