за тобой я

Когда-нибудь в будущем Ефим даст кому-нибудь интервью. Скажет: я на МастерШеф пришёл учиться. За опытом я сюда пришёл за жизненным; кулинарии пришёл учиться, коммуникации пришёл учиться, и неважно, вообще, про позитив эта история или про негатив. Я ж учусь. Дудю это интервью будет наверняка, не меньше. — Мне фиолетово, — мрачно повторяет Ефим своему отражению, бегло вспоминая марганцовочный оттенок собственных волос сколько-то там недель назад. — Сиренево мне, параллельно, катись колбаской по Малой Спасской, знаешь выражение? — Ага, — неубедительно вздыхает Цвигун за спиной; он вот вроде бы старше, но Ефим в это, по-честному, не верит. У Сашки удивительная, дебильная, давно уже не милая смесь детской непосредственности, детской гордости и детского же — ебучего-хитрого — понимания, в какой момент и кому побольнее вмазать из игрушечного пистолетика. Не так уж прямо и больно, пестик-то игрушечный; но Ефим и к мелочам чувствительный, спасибо маме и папе. Пульку, прилетевшую из шального Сашкиного мозга, он ощущает прекрасно и не в первый раз. Пулька сегодня про Эдика, потому что она про Эдика всегда; потому что Сашка — хитрый ребёнок — знает, в какие места бить. Гений, блядь, признанный. — МастерШеф — школа жизни, — сообщает Ефим, не отворачиваясь от зеркала, потому что репетировать интервью можно начинать в любой момент дня, никогда не знаешь, когда оно тебя настигнет. — В жизни бывают сложности. И в школе бывают, кстати. Это как посраться с одноклассником, завтра садишься с ним за одну парту контрольную писать, спизданул ему чего-то, он списать попросил, и опять нормально. — Ну наверное, Фим. — Саш, чё ты хочешь? — Переживаю за вас. Цвигун — дитя индиго, сука, настоящее; если в башку втемяшится что-то — так никогда и не вылезет, и Ефим знает, что Саша имеет в виду то, что говорит. Что переживания за «вас», — это за Канаряна, который, если Сашке верить, успел Ефима обложить всеми возможными хуями за спиной на этой неделе и игнорил его на все девяносто восемь процентов после провального конкурса с картинами, — и за Ефима, который, если Сашке верить, вторую неделю сам не свой ходит, — искренние абсолютно. Потому что Саша — не Эдик, который горы способен свернуть как-нибудь поинтереснее, чтобы посмотреть просто, что получится. И не Ефим, который хоть притворяться умеет. У Саши картина мира достаточно определённая; в свои гениальные кулинарные дали он отлетает похлеще наркоприхода, а когда возвращается — ну, ему вроде как важно видеть, что вокруг ничего не меняется. Поэтому он за отношения держится — за свои и чужие. Идиота кусок. — Эдик там на балконе пачку уже скурил, наверное, — добавляет Саша, и Ефиму нужна почти минута, чтобы сообразить, что речь об общем балконе здесь, через стенку и две двери, а не о павильоне МастерШефа. — Мне ему помочь пойти, или что? — Мог бы и помочь, — жмёт плечами Цвигун в отражении; один глаз у него наивный, а другой хитрый, и Ефим почти восхищён. — Мог бы и помочь, — нарочито мямлит Ефим в ответ, передразнивая; Сашка смеётся. *** Не смешно. Ефим уже триста раз себя по-всякому накрутить успел. И вот сейчас, выходя на общий этот тупой балкон, и за всё время съёмок; Цвигун вот, маленький мудрец, со всем своим намётанным глазом вряд ли смог бы объяснить, что за херня такая происходит, а Ефим сам задолбался уже немного — слишком хорошо всё начиналось. Слишком, слишком хорошо, и переехали с Канаряном в одну комнату почти сразу, и спелись быстро, и договариваться обо всём научились моментально, а потом — блядь, здравствуйте. А потом — блядь, извини, Ефим, но больно ты мелкий вот тут, в своём мелком мозге, — ты ж не обиделся? Спокойно, ты чё, обиделся? Больно ты несамостоятельный; больно ты не шеф, а шеф-кондитер; больно ты на свой счёт всё воспринимаешь, это же конкурс; больно хорошо мы с тобой работаем, а мне интересно и под другим углом посмотреть; больно ты громкий; больно ты… Больно тут Ефиму, в основном, потому что — ну, ладно бы на этом всё. Он бы такое на раз-два переварил, не впервой; в школе и не такими словами гоняли, и подставляли пострашнее, и вообще, Ефим не пальцем деланый, и плевать он хотел на усатых самовлюблённых нелюдимых придурков с их усатыми самовлюблёнными нелюдимыми мыслями. Но Канарян рано утром на съёмках и Канарян поздно вечером в комнате — два разных усатых придурка, прям вот два разных вида, на биологии такое не проходили разве что, вот беда. Рано утром у него «отъебись, Фима, это конкурс, это работа»; рано утром он победить хочет больше, чем съебаться в очередной поход в очередной свой лес сраный. А вечером — под нормальное винишко и хреновый коньяк, — «за то, что вылетел ещё один сильный соперник», «за то, что Мицык свалил наконец», «за твою охуенную идею, вдруг прокатит в следующем выпуске под задание подогнать», «за твои усатые придурочные мозги», «за то, что ты крашеный», — сосаться лезет, и Ефим, ну, слишком молод для этого дерьма. Ему Мартыновская говорила: попробуй себя ещё раз, хватайся за возможности, пока тебя не держит ничего, Ефим, пока ты молод. Ефим и схватился, блядь, — Эдика, например, прямо за хер хочется схватить, чтобы больно было, а не приятно, — ну или за усы хоть, — и дёрнуть, чтоб в себя пришёл, чтоб на реальный мир посмотрел дурацкими своими глазами красивыми. Ефим до второго сезона Профессионалов не влюблялся никогда в жизни. — Есть? — нарушает тишину ночного балкона Эдик раньше, чем Ефим успевает подойти. Бесит — даже вопрос ведь не договаривает, не «есть чё?», не «сиги есть?», а просто вот, Кравченко, догадайся сам, протяни, вытащи, в руку вложи, под ноги брось. Раскурить ещё сигарету за тебя, может? — Есть, — резко отвечает Ефим; он задолбался за эти недели, тут Сашка прав, он так задолбался, что даже разговор полуфразами его продолжает долбать. Сигареты есть, Ефим? Есть. А мозги у тебя есть, Ефим, или отсохли все? Да вроде есть. А самоуважение? — Полно, — добавляет Ефим; протягивает Эдику открытую пачку, потому что худой мир лучше доброй ссоры даже для Ефима, ну, а Эдик вообще не мыслит в таких категориях. У Эдика мир выстраивается так, как ему вздумается, как он себе это видит, — и миру приходится подстраиваться, ну, а куда деваться-то, — Эдик обиды не воспринимает примерно так же, как блядскую микроволновку, которая их всех сегодня чуть с ума не свела. — Ты сегодня молодец был, — говорит Эдик, закуривает, щурится внимательно и прискорбно, как будто нормально такое говорить после всех его тупых эмоциональных качелей; как будто переживает. Ефим верит: переживает. Верит: есть внутри Канаряна много чего человеческого, не все только способны это откопать. — Знаю, — тем же резким тоном отзывается он; Эдик закатывает глаза, качает головой, вот эта вот вся пантомима, которая Ефиму не особо интересна. Ефиму не выёбываться, а обниматься хочется, и курить, и нажраться, и ещё поплакаться кому-нибудь, но Юлька сегодня слишком весёлая, чтобы потакать его нытью, а Цвигун слишком сильно горит желанием быть жилеткой. Ну хоть сигареты есть. — Сашка говорит, ты меня кроешь по углам, — не выдерживает Ефим, и Эдика с ухмылкой его усатой не проймёшь, потому что он в другой реальности существует: — Критикую иногда. — Мне в лицо критикуй, — огрызается Ефим; он две недели уже как заплакать готов от всего, что происходит, и никто как будто не помнит, что он тут самый младший остался, что ему, сука, можно; дядь Женя иногда только бросает, мол, «ну ты чего, малой», а Ефиму хочется, чтобы дольше секунды его пожалели. Чтобы дольше секунды его похвалили; чтобы дольше секунды грёбаный Канарян смотрел на него не как на пустое место. — Ты правда молодец сегодня был, — Эдик смотрит и смотрит, совсем не как на пустое место, но Ефим раздражается уже от этого только; мысли, что ли, читать теперь научился, плюс ко всем кухонным талантам? Природа создала идеального человека, а потом добавила ему только мудацкий характер и усы, чтоб всё население планеты сразу не попадало? — Знаю, говорю же. — Знаю, что знаешь, — пепел летит за перила, уставшие мозги Ефима летят нахер. — Только мне не веришь. — Я тебе вообще мало верю в последнее время, знаешь, — Ефим дёргает плечом, дёргаются пальцы с зажатой в них сигаретой. — Слышал, как ты интервью перед выездом записывал. Да как забыть, Ефим там нормально уши нагрел и без всяких цвигунских подсказок; неизвестно, сколько там в эфир в итоге попадёт, но проехался Эдик по нему нормально, а Ефим — ничего такого Ефим не делал там на битве перед судьями — себя только защищал, себя и блядский этот грёбаный мусс, и место своё на МастерШефе, и на секунду — на секунду, сука! — про Канаряна даже не думал, — и получил вот мнение. Мнение у Канаряна простое, как всегда, звучит так: Фима, малой, не выёбывайся, варежку свою не разевай, стой вон лепи там свои тортики. Ну куда уж Ефиму до котлет из том-яма, — или, ах, да, это были конфеты? Лучше б помощи с конфетами попросил у кондитера. — Да я на нервах просто. Ну и ничего там такого не сказал. Ефим понимает, правда, про нервы; никогда раньше Эдик так близко к вылету с проекта не был, — Ефим в шоке до сих пор, что такое произошло в принципе, сам-то по краю проехался мастерски, на балкон бежал и охреневал, — и Никита неожиданно вылетел, хоть и заебал порядочно, — но у Ефима тоже нервы, и Эдик постарше его будет, и сдерживаться должен лучше уметь. В этом и дело; Ефим подозревает, что не в нервах вообще дело, а в отсутствии уважения. Что на интервью Эдик лепит то, что реально думает. А ночные их все разговоры, ещё не забытая командная работа и слишком хорошие бухие поцелуи — это, типа, глюк системы. Глитч, как это там называется? Короче, сбоит Канаряна, и Ефим просто попадается под руку; и не за этим сюда Ефим пришёл. Пытался уже что-то выяснять — не получается. Больше и не хочется, так что Ефим молчит. — Не обижайся, — Эдик выщёлкивает пепел с сигареты, тушит в полупустую консервную банку на перилах. — Не хватало ещё. — Хочу и буду, — не выдерживает Ефим; хочется капризно — а выходит тупо устало, и, может, поэтому Эдик смотрит на него внимательней, напряжённей прежнего, как будто вот сейчас Ефим что-то нетипичное вдруг сделал. Да заебался Ефим, чего непонятного? Нервы тупые из-за шоу, из-за встряски эмоциональной постоянной, из-за битвы сегодняшней, своего десерта неидеального, и Канарян этот тупой потом ещё — стоял, вызвали вместе с Никитой, и реально ведь неизвестно было, кто уйдёт, потому что уйти могли оба, — Ефим чуть ногти там нахер все до мяса не сгрыз, — и интервью потом свои, и чужое подслушанное, и Сашка в довесок с беспокойствами. Не отошёл, не отошёл, не отошёл… — Я тобой горжусь, — говорит Эдик вместо третьего «молодец», приобнимает Ефима за плечи, и Ефим растекается лужей, как ни борись. — Зуб даю, до финала дойдём. — Орёшь что ли, усатый, — смеётся на полустоне Ефим, вертит головой, носом утыкается Эдику в шею куда-то. — Чей зуб? — Сашин, — хмыкает Эдик, медленно чешет ему затылок. — Заебавшей Варваре зуб оторвали. *** Нервов у Ефима, может, и не остаётся, а вот сил хватит. До финала — так до финала.