за тобой я

— Скучно, дядь, — говорит Эдик однажды в ответ на идею Ефима. — Без души. Ефим ненавидит слово «скучно» теперь. Его скучным никогда не называли и идеи его тоже; ебанутым — было, слишком дерзким — бывало тоже, нелепым и чему-то не подходящим — сто раз, как с куста. Слова «скучно» вообще в его жизни никак не существовало, а потом — Эдик. Потом Эдик его принёс. Скучно, дядь; ну идейка такая себе, скучноватая, надо докрутить, давай потом; на балкон сразу пошли, аж скучно; я щас к Никите, а потом приду, поболтаем, если мне скучно будет. В смысле, блядь? В смысле? Канарян — типичный «решала», Ефим сразу вспоминает словечко из детства; единоличник, у которого Земля то на слонах стоит, то вокруг оси вертится, и каждый раз ответ будет правильным просто потому, что Эдик вот так сам и решил. Что идеи у Ефима неинтересные — сам решил; что можно таскаться по всем остальным своим так называемым друзьям, а возвращаться потом тоже можно, «если мне скучно будет», — сам решил. Ефим кипит как чайник; томится как какое-нибудь хитровыебанное мясо. И реагирует, реагирует, реагирует. Изначальное предательство Канаряна он автоматически ассоциирует с его словами; сменил партнёра и глазом даже не моргнул — ну, значит, скучно ему стало, а как ещё? Ефим воспринимает на свой счёт. А как ещё? — Да пошёл он, знаешь, — заявляет Ефим на одном из интервью, вспоминая прошлую ночь; Эдику, видать, только сосаться с ним интересно и весело, а для всего остального Саша или Никита больше подходят. — Типа, он сам так выбрал. Ефим делает всё, чтобы было не скучно. Хотел пинцет? Будешь без пинцета. Хотел стороннее мнение по какой-то задумке своей? Иди кого другого спроси. Хотел судей заставить тарелку облизывать? Вот тебе фартук. Ефима трясёт каждый раз, натурально потряхивает, когда результатом его действий становится чужой риск; он злорадный и мстительный, ну окей, к чему очевидное отрицать, но он не козёл. И объект его придурочных экспериментов над жизнью — тоже не козёл, а Эдик Канарян, хоть и сходство иногда видно. Ефима трясёт после того, как он выводит «пинцет» на доске мелом; трясёт, когда Эдик качает головой расстроенно после отказа что-то там обсуждать; трясёт за секунду до того, как судьи спрашивают, кому он с барского плеча кинет ещё один чёрный фартук. Трясёт перед микроволновкой этой сучьей, будь она неладна, потому что кнопки непонятные, и потому что Эдик позади, через пару столов, мучается там только потому, что Ефиму два чёрных на себя сразу не разрешили уже надеть. Зато не скучно, а? *** Ефима тянет извиняться — впервые за всё время их знакомства. Но потом Сашка приносит беспокойные сплетни о том, как Эдик гонит на Ефима в интервью; а потом Эдик называет его молодцом; потом они обнимаются на балконе около часа, не меньше, и Ефим успокаивается, ни о чём таком не вспоминает все выходные. Всё возвращается ночью перед новой неделей съёмок; ему снится, что Эктор убивает Эдика, заперев в огромной микроволновке, и во сне Ефиму недоступен никакой юмор, — он просыпается, потому что Эдик трясёт его за плечо. — Ефим. Фим… Ты чего? Что снится? — Как тебя Эктор замочил, — честно бормочет Ефим, пытаясь зарыться носом в подушку и пропасть там; вскидывается, когда слышит фырканье: — Чё? — Не смешно, замочил. В микроволновку запер и включил. А я стою типа, снаружи, смотрю и уйти нельзя. — Что в твоей голове, — зачарованно бормочет Эдик, взъерошивает ему волосы, и Ефим замирает; Эдик таким тоном обычно только над блюдами своими воркует. — А, малой? Ефиму стыдно, как в детстве; когда хотел подгадить, а вышло боком, и даже не ругается никто — ну, это ж Фима, всё и так ясно. Ясно-понятно. — Я, если б тебя мог на битву чёрных не отправлять, я бы не отправлял, — шепчет он поспешно, горячо, пока после придурочного кошмара мысль не потерял. — Эдик, правда. — Да я знаю. Ты чего? — Эдик смотрит на него прямо, лысый мудрец в мятой футболке. — Время четыре утра, Фим, расслабься. — Четы-ы-ыре? — Да ты так стонал, я аж подорвался, — волосы Ефиму он всё теребит, не перестаёт, и Ефим вздыхает, жмурится; чувствует дополнительный вес на кровати и жар тела позади себя вдруг — Эдик укладывается за его спиной на жёсткую узкую кровать, единоличник как и всегда, без приглашений и мнений. Знает, собака, что не против никто. — Стонал? — Ага, ну так, ныл. Как будто что-то плохое, — Эдик возится сзади, прижимается вплотную, прижимает к себе Ефима быстро и ловко; решительный на рассвете и на кухне. — Да конечно плохое, я тебе говорю, тебя убивали там. — Ага, Эктор, — Ефим слышит, как Эдик улыбается в свои усы дурацкие; ну хоть кому-то смешно. — Микроволновкой. Расслабься, дядь, живой я, здоровый. Ну да, а Ефим просто впечатлительный очень, вот и решилась проблема. Никиту турнули с проекта — вот и решилась проблема; так честнее звучит. Вот только Ефим злорадствовать даже не может. — Я вообще козлить перестану, — бормочет он, разворачивается в объятиях Эдика, носом тут же утыкается ему в грудь; Эдик подтягивает на них обоих одеяло, хмыкает опять. — Отвечаю, перестану. Только заканчивай козлить тоже, а? Эдик молчит, только обнимает крепче; не понимает наверняка даже, о чём речь, да Ефим и не ждал. — Ты не перестанешь, — весело отвечает Канарян вдруг, и Ефим несильно тычет ему кулаком в бок. — А я попробую. — Да, попробуй, пожалуйста, — он вкладывает всю свою язвительность в тон, но четыре утра, кошмар и скорые съёмки, и нужной доли сарказма не получается; Ефим почти расстроен. Эдик жмётся губами ему в макушку, неловко и тепло; Ефим не расстроен больше. На ближайшие часа три.