смерть

      Сюну казалось всё это дурацкой шуткой или жутким сном; он действительно хотел верить, что всё это — чертов сон, и вот сейчас Сюн проснется в общежитии и всё будет как раньше.       Но он не просыпается, а данные на выданной им бумажке не меняются; с фотографии на него смотрит его младшая сестра, ставшая самым большим сожалением — он когда-то её не спас, не защитил и оставил страдать одну.       А теперь Сюну предстояло забрать её душу; вот так вот просто, да?       Акане Рин.       Рин смотрела на него с дурацкой фотографии, и Сюн действительно был в отчаянии, потому что забрать её жизнь было самым тяжелым, что предстояло сделать — и, вообще-то, до этого он забрал душу своей матери, а теперь ему предстоит сделать то же самое со своей младшей сестрой.       Ёру смотрит почти сочувственно; и откуда у чёртового книжного червя вдруг оказались какие-то эмоции, когда раньше он всегда был таким сдержанным и холодным, что хотелось за плечи встряхнуть и заставить испытывать хоть что-то.       — Сюн?.. — зовёт Ёру. — Ты справишься?..       — Да. Плевать, — жмёт плечами Сюн. — Всё хорошо. Цель есть цель, да?       Но на самом деле ему действительно хочется кому-нибудь врезать, потому что он мог бы забрать кого угодно, только не малышку Рин, которую сам когда-то покинул.       Ему хотелось верить, что она была счастливой всю свою жизнь; ему хотелось верить, что Рин была счастливее него.       — Я буду с тобой, ты ведь знаешь это? — Ёру сжимает его плечо, и это почему-то впервые приносит какое-то странное чувство облегчения; Сюн, вообще-то, его терпеть не может, но сейчас ему действительно легче. — Ты не один. Я рядом.       — Я знаю.       Акане Рин суждено умереть; и, если он может проводить свою сестру в последний путь, Сюн это сделает.

***

      В Момидзи была весна; Сюн не сомневался в том, что найдёт Рин где-нибудь во дворе забегаловки с дурацким названием «Понпокорин», потому что тогда, раньше, когда он был жив, Рин всегда любила весну.       Со временем ничего не поменялось; весну она всё ещё любила.       И выглядела Акане Рин теперь во много раз старше, чем он, хотя когда-то она была такой маленькой и хрупкой по сравнению с ним, и её хотелось защищать и охранять. Сейчас она всё ещё была хрупкой, но лицо её покрывали морщины, и руки дрожали совсем как у матери в последние дни.       Его приближение она почувствовала сразу; мягко улыбнулась, оборачиваясь к нему, и, щуря слеповатые глаза, спросила, хотя и так прекрасно знала ответ:       — Харуто?       Старое имя болезненно режет по сердцу и выбивает воздух из лёгких; Ёру сверлит его спину взглядом, и только это заставляет Сюна сохранять остатки самообладания, когда она протягивает к нему ладони.       — Ты пришёл, братец. Я знала, что это будешь ты.       И от её улыбки внутри что-то оглушительно бьётся; Сюн обнимает её, и вдруг понимает, что кажется она ему сейчас ещё миниатюрнее, чем раньше.       — Разве я мог позволить кому-то другому сделать это?..       — Наверное, ты прав, — кивает Рин. — Так… Мое время пришло, да?       Сюн кивает и опускает взгляд; смотреть в её глаза сейчас оказывается слишком сложно, потому что улыбается она так понимающе-понимающе, и спокойно даже слишком, а у него внутри всё разрывается.       — Ты… Прожила хорошую жизнь, Рин? — интересуется он, и этот вопрос кажется вдруг самым важным.       Ёру всё ещё молчит, но стоит рядом, за его спиной, и Сюн ему доверяет; Рин на него оглядывается, но ничего не говорит, лишь немое одобрение сквозит в её глазах, и Сюну почти смешно, потому что это он — старший, и одобрять её выбор должен он, а не она. И как всё могло вдруг повернуться так?       — Да. У меня прекрасный муж и прекрасные дети. Что насчёт тебя, Харуто? Ты… счастлив т, а м?       И Сюн не может удержаться от того, что бы обернуться на Ёру; он ловит его взгляд и улыбается ободряюще. И, вообще-то, мир мёртвых то ещё дерьмо, но…       — Да, Рин. Я счастлив.       — Хорошо, — кивает она. — Я попрощалась с Суо и провела последние минуты с детьми, так что у меня последняя просьба. К вам обоим. Ты, братец, пожалуйста, будь более открытым и стань счастливым. А вы, молодой человек, берегите моего брата, иначе я вернусь с того света, чтобы наказать вас.       Рин смеётся, и почти сразу же заходится кашлем; Сюну видеть её такой слишком больно, и воздуха в лёгких не хватает, когда он на неё такую смотрит, но она улыбается снова, и Ёру склоняет голову в знак согласия.       — Обещаю.       — Тогда… Споешь мне в последний раз, братец?       Рин его отпускает и садится в кресло вновь; Сюн не может ей отказать в этом, и начинает петь. Горло жжёт, и ему так хочется не делать этого, не забирать её жизнь, чью угодно, только не её.       Но он продолжает петь.       Акане Рин умирает спокойно; Ёру заносит косу, чтобы отделить её душу от тела, а Сюн смотрит, как беловолосый мужчина спешит к уже бездыханному телу его сестры, а рядом замирают испуганные двойняшки, в которых слишком легко угадываются черты лица Рин, и ему горько и больно.       — Нам пора, Сюн, — зовёт Ёру.       — Ты прав.       Они возвращаются в мир мёртвых; Сюну б о л ь н о, но его сестра была счастлива, и это всё, чего он когда-то хотел — только её счастье, потому что когда-то оставил её и не защитил.       Но Сюн увидел её в последний раз, и имя, такое знакомое и чужое одновременно, тоже в последний раз из её уст услышал, и племянников своих тоже увидеть смог.       Ему впервые стало легче; его сестра была счастлива.