От жизни к смерти

"Если я не дам тебе уйти, рассеется ли тьма?"

      Ему кажется, что ничего больнее, чем нести гребаный гроб, он не испытает. Но стоит очередной минуте обратиться в пыль, как невидимый груз отчаяния наливается свинцом и тянет в бездну.       Странный мужик читает слова за упокой безгрешной души, а ему хочется смеяться, ведь тот, кто, не по воле Божией, а по воле сранного обмудка, сейчас лежит в могиле, никогда не был святым. Ещё несколько дней назад на тонких руках была чужая кровь, худощавое тело извивалось от смеха, пока у ног валялся очередной труп. Увы, в Раю Аластору нет места. Он давно выложил себе путь в Ад из окровавленных костей.       Но каким бы психопатом ни был бывший радиоведущий, в этот день, в треклятый дождь и туман, у нового памятника стоят те, кто считал себя другом неадекватного паренька. Они стоят черными фигурками на пустом поле крестов и молчаливых ангелов. Но среди этой унылой пятёрки нет ни одного родственника - только такие же психи. Никто не плачет в этот день, лишь небеса. По бледным лицам стекают прозрачные капли, ещё сильнее очерчивая на их скулах скорбь и боль.       Речи затихают. Под такт небесных слез слышится работа лопаты, что закапывает лакированный бордовый гроб. Рядом с гранитной плитой возлагаются жёлтые хризантемы, что даже под натиском дождя не теряют своей печальной красоты. Сказано множество прощальных слов. Как только все начинают расходиться, дождь бьёт сильнее, то ли насмехаясь, то ли укрывая своим сочувствием Хаскара, что всё это время стоит с каменным лицом и мёртвыми глазами.       Обычно люди плачут в такой момент, но мужчине хочется кричать. Хочется рвать на себе волосы. До жути хочется выкопать ещё одну могилу и закопаться в ней заживо. И с ужасом повторять, каждую секунду, что он действительно заслуживает подобной участи. Будь он чуточку смелее, то убил бы себя в тот же день, когда узнал о смерти Аластора.       — Идём, Хаск, — еле слышно произносит Энтони, неуверенно коснувшись дружеского плеча.       А мужчина ничего не отвечает. Он ещё с минуту стоит и смотрит на гладкий черный памятник, на чёрно-белую фотографию парня и его жуткую, но, чёрт подери, до безумия любимую улыбку. Подходит и склоняется, чтобы поверх оскорбительного жёлтого букета положить две алые розы, дрожащими губами коснуться изображения и с горькой усмешкой прочитать эпитафию.

"Жизнь и смерть всего лишь два мгновения...

Бесконечна только наша боль"

      Энтони и Ниффти предлагали ему остаться у них на несколько дней. Они чувствовали, что дай Хаску лишнюю минуту одиночества, то он воспользуется ею. Но он и сам это прекрасно понимал, отчего и согласился на предложение друзей.       Правда на третьи сутки, не сказав ни слова, вернулся в дом, где ещё месяц назад они жили с Аластором, пили вино по вечерам, обсуждали рабочие проблемы. А после долгих разговоров бармен приглашал на танец, наслаждался лицом, на котором плясали отблески пламени из камина, целовал ледяные пальцы. Они кружились под музыку потёртого граммофона, и Ал мило смеялся, когда мужчина спотыкался о собственные ноги. В этом доме, далеко за городом, они любили друг друга, становились теми, кем были всегда.       Но теперь стены давили. Отныне камин видел лишь пепел. И пусть за окнами светило солнце, в тёмных глазах виднелась лишь серость, так тщательно старающаяся высосать любой "чужеродный" свет. Только фотографии горят болезненным огнём. Аластор не любил фотографироваться, но, если были поездки в другой город, он с удовольствием разрешал запечатлеть себя на жалком клочке бумаги.

"Пока мы покоимся тут одни, как ноты на листе,

Лучшее, что можно сочинить, не передаст нашей боли"

      Подобные фото висят по всему дому. Они грели душу, а теперь они разрывали её на части. Глядя на них, по телу пробегала неприятная дрожь. Тело билось в конвульсиях. И стоило Хаску наткнуться на ту самую фотографию, где мужчины стояли вдвоём и улыбались, он сломался окончательно.       Даже не успел осознать, как умудрился сделать это, но стекло от рамки глубоко вошло меж костяшек кулака. А когда понял, что разбил, то с досадой осознал, что не чувствует боли.

"Теперь я ненавижу то, что нуждаюсь в тебе"

      Срывается на крик. Срывает треклятые рамки со стен и швыряет их о пол. Давит ногами и орёт так, что содрогаются стены. За фотографиями летят шкафы с любимыми книгами радиоведущего. Швыряет о стену столик и хватается руками за чёрные волосы. Падает на колени и начинает бить по осколкам кулаками, превращая их в кровавое месиво. Но стоит бросить взгляд на лицо Аластора, как крик застревает в глотке комом, а после превращается в горькие слёзы. Надеялся, что выплакал всё в ту мерзкую ночь. Но ошибся, ибо с того дня он рыдал не переставая.       Сны обратились кошмарами. Стоит ему закрыть глаза, то тут же, словно на перемотке, видит ночь. Лес. Небо, затянутое тучами. И он бредёт меж деревьев, ведь час назад ему позвонил Ал.       — Хаскар, у меня проблемы... Приходи на наше место... — Говорит дрожащим голосом и шёпотом добавляет. — Возьми с собой ружьё.       Продолжает идти, но тут же переходит на бег, когда слышит стрельбу и лай собак. Бежит, позволяя оголённым ветвям царапать грубую кожу на лице. Уже задыхается, чувствуя огонь в лёгких, но продолжает бежать, пока не видит силуэт мужчины. Две минуты ему хватает, чтобы не признать в нём радиоведущего и выпустить три пули в спину. Собачий лай разделяется: один всё ещё удаляется, а второй уже близко. Ротвейлер, слившийся с лесным мраком, выскочил из-за куста. Если бы не топот массивных лап, острые клыки давно бы впились в глотку обидчика его хозяина. Слюна уже стала пеной на озлобленной пасти. И пёс мог бы стать победителем, он завалил крупного мужчину и клацал зубами у шеи. Вот только если бы мужчина не был бывшим солдатом.       Минута. Треск, и пёс жалобно скулит, лежа на земле, ибо понимает, что со сломанной челюстью больше ничего не сможет сделать. Хаск даже с жалостью смотрит на несчастное животное, оправдывает, что не по собственной воле напал. Но в этой битве победа была за человеком.       Думает застрелить пса, но вновь срывается на бег. Он услышал выстрел и крик. Вторая собака затихла. Опять бежит, но в этот раз уже начинает молиться о спасении парня и просит Творца о лишних секундах.

Но он не успевает.

      Выбегает с другой стороны и видит, как рядом с ним, у дерева, лежит тело юноши. Его, распахнутые в агонии, карие глаза успели потерять блеск жизни. Во лбу образовалась сквозная дыра от пули. Из уголков тонких уст стекают алые дорожки крови. А глотку разрывают клыки здоровенного бульдога.       Страшно. Больно. И ненавистно. Его глаза наливаются неправедным гневом, а руки сильнее сжимают ружьё. Не просит прощения за содеянное, от того и стреляет псине в голову и попадает прямо в глаз. Зверь не падает, желает напрыгнуть, но получает вторую пулю, уже в шею, и мешком падает наземь.       — Ах ты ублюдок! — Рычит незнакомец и выстрелом лишает правую руку возможности функционировать.       Хаск бросает ружьё и прячется за деревом. Слышит, как убийца проверяет патроны у ружья и медленно приближается. "Лишь бы близко подошёл," - надеется бармен и, явно не Творец, слышит его обращение. Между ними расстояние в полтора метра, но этого достаточно, чтобы одному словить пулю в коленную чашечку, а второму - разрезанные артерии на шее.       С тихим воем Хаскар падает на землю. Ему бы остановить кровь, но здравый смысл размывается в подступающих слезах. Он ползёт к ещё тёплому телу Аластора. Ползёт и наивно верит, что тот ещё жив. Опирается спиной о дерево, здоровой рукой притягивает к себе безжизненное тело и начинает покрывать бледное лицо поцелуями.       — Скажи хоть слово... Пожалуйста... — Просит Хаск, чувствуя металлический привкус крови на губах. — Пожалуйста...       Срывается на истошный крик и просыпается.

"В свете свечи сквозь время я все еще вижу твой призрак.

Но я не могу сомкнуть глаз, ведь именно так ты преследуешь меня чаще."

      Теперь стоило закрыть глаза, и перед ним появлялся Аластор, иногда живой, иногда нет, а иногда он появлялся в кроваво-красном сюртуке, его глаза пылали адским огнём. И, обнажив жёлтые клыки, остервенело орал:

ЭТО ТВОЯ ВИНА! ЭТО ТВОЯ ВИНА! ЭТО ТВОЯ ВИНА!

      Чтобы хоть как-то притупить боль и слёзы, Хаскар начал пить. Нет, он и раньше пил в больших количествах, что аж радиоведущий заводил шарманку о скорой кончине давно немолодой печени. Но теперь он пил как не в себя. Он заливался так, что мозг отключался на несколько дней. Не помнил, как ходил на кладбище, как звонил Энтони и просил его об убийстве, как сам давился таблетками и не важно, что это были обычные пластинки от боли в горле. И пусть алкоголь, рано или поздно, всё же имел свойство испаряться, оставляя после себя только головную боль, бездонная пустота продолжала затягивать.       Он лежал на осколках фотографий, пил дешёвый виски и, прокручивая барабан, приставлял к виску пистолет. Щелчок. Ничего. И так по кругу. С досадой даже начал думать, что это Аластор не позволяет ему застрелить себя, но на деле это была его собственная трусость - пистолет не был заряжен.       С той ночи уже прошло три месяца. Хаскар шёл на кладбище с лицом, будто только собирается хоронить парня. Конец ноября обещал холодную зиму, но в эту ночь он дарил лишь очередной промозглый ливень. Пусть и в полной темноте, но мужчина даже с закрытыми глазами мог найти дорогу до могилы. Плита мрачно сверкала от капель, а рядом с ней, пусть и разбитые, лежали красные розы.       — Ал... — Начинал Хаск подбирать слова, но стоило ему произнести любимое имя, как способность говорить покидала его на добрые сутки.       В очередной раз садился на мокрую землю, позволяя грязи и дождю пропитать собой и без того грязные брюки. Прижимался щекой к холодному граниту и позволял дождю унести в своем потоке слёзы. Если бы кто-то увидел его, то подумал, что он призрак: бледный, исхудавший, тёмные безжизненные глаза, кровавые мешки под глазами, и тихий страдальческий вой. Без Аластора он был мёртв.       — Я убивал людей. Один и в компании с тобой. Мне претило жалеть людей. Но почему я не могу сделать это с самим собой?       Выговариваться обработанному куску камня стало привычным. Не казалось безумным просить труп подняться из могилы и сказать, что всё это было неудачной шуткой. Было нормой срывать посмертное фото и, целуя, говорить о том, как же прекрасен человек, покоящийся под землей.       — Тебя больше нет...       — И ты должен к этому привыкнуть, мой дорогой.       Ему казалось, что он был в пьяном бреду. Но впервые алкогольное помешательство было ему в радость. Рядом с ним сидел алый демон, с длинными оленьими ушами и рогами, в его руках был странный микрофон. Но он не улыбался. Не улыбался так, как обычно это делал его Аластор. На лице демона царила тоска.       Хаск протянул к нему руку, но та прошла насквозь, рассекая образ, словно туман. Его вновь охватила боль, а слёзы с новой силой побежали по впалым щекам. Как он хотел прижать его к себе, поцеловать, коснуться аккуратных пальцев и сплести их со своими. Он был готов продать душу Дьяволу, лишь бы они вновь они были вместе.       — Меня здесь ничего не держит... — Тихо произнёс мужчина, вытаскивая из кобуры пистолет, с которым он каждый день разыгрывал одиночную "русскую рулетку".       — Ты уверен?       — Более чем.       — Я не об этом. Ты уверен, что хочешь умереть?       — Да.       — Даже если ты окажешься в Аду?       — Главное, чтобы рядом был ты. Ведь ради тебя я готов гореть в Геенне Огненной вечность...

Щелчок.

      На следующее утро его тело, окутанное лозой дикой розы, найдет Энтони. Увидит, как по низу плиты засохла кровь, стекавшая из пробитого виска. И с тоской порадуется тому, что спустя два месяца боли и отчаяния, на лице мужчины засияла умиротворенная улыбка.

"Я смирился с тем, что ты мне нужен"