Уже всё, Джон?

«Шерлок, мне страшно. Я держусь, улыбаюсь, смотрю на тебя спокойно, с любовью, чтобы и тебе рядом со мной было спокойно. Я провожу ладонями по твоему лицу и пытаюсь убрать эти горестные морщинки в уголках твоего рта и глаз. Солнце моё, кому из нас будет легче, если я начну рыдать в истерике, цепляясь за тебя? Только этим вот листам бумаги я доверяю свою боль, свои страхи. Не потому что не доверяю тебе… Знаю, ты не осудишь. Ты обнимешь, прижмёшь к сердцу, будешь держать так крепко, как только возможно, но в этой ситуации даже силы твоей любви окажется недостаточно. Но ты ведь не отпустишь, хороший мой. Ты — никогда не разожмёшь рук, отпуская меня, я это знаю. Но я не хочу, чтобы тебя утянуло следом за мной. Шерлок… это было моё решение, раз за разом, капля за каплей, отдавать свою жизнь тебе. И не дело перечёркивать это всё сейчас». Джон откинулся назад на стуле и чуть размял плечи. Эти листочки, где он сумбурно излагал свои мысли, потом отправлялись в камин. Холмс не должен найти ни один из них. Ни сейчас, пока Ватсон жив, ни, тем более, потом, когда его не станет. Доктор отцепил от цепочки часы и положил их перед собой. Время заканчивается. Если он научился правильно разбираться, стрелки остановятся уже сегодня в ближайший час. Надо… надо сделать дыхательную гимнастику, переодеться в чистое. Да, он принимал душ утром, но с того момента уже десять раз пропотел. Надо ещё раз порепетировать перед зеркалом, чтобы ни единой мышцей не выдать своего истинного состояния. Для друга, соседа, просто для ШЕРЛОКА… сколько всего в этом имени для Джона… он должен быть собран, спокоен, деловит. Как будто не умирать собрался, а в командировку на пару дней. Джон не очень верил в жизнь после смерти, но очень надеялся, что она есть и собирался остаться со своим детективом в любом случае и любом виде, если таковая возможность будет. А если нет… всё оставшееся время провести с дорогим человеком. Если подумать, мало кому так везёт. Отец Джона потерял его мать довольно рано. Та не умерла, просто ушла к другому, когда её любовь угасла. Ватсон полагал, что отец раз за разом возвращался назад, пытаясь это предотвратить, а когда понял, что это того не стоит, было уже поздно. Надо оценивать цель и средства. Хотя… этого не умеет даже такой гений, как Холмс, где уж простым смертным. По поводу смерти своего брата Гарри, Джон винил себя. То есть, не совсем чтобы себя, но это произошло по его вине. Брат не весть как умудрился дозвониться до штаба и даже выпросить разыскать и подозвать к телефону военного доктора и, через помехи и шумы, предупредить об опасности. Ватсон тогда не знал о часах, но отнёсся к предупреждению серьёзно и сделал всё, что было в его силах. Результат был на лицо — Джон вернулся с войны живым, хоть и с ранениями. Уже читая прощальное письмо брата, полученное после его похорон от юриста вместе с завещанием, Ватсон понял, что большую часть своей жизни Гарри отдал именно тогда, наверняка отмотав время назад и не дав умереть ему. Джон очень хорошо представлял тёмную фигуру Гарри, стоявшего у окна в их гостиной с письмом, где сообщалось о смерти Джона. Как он смотрел на ночной Лондон, на дождевые капли, что барабанили и текли по стеклу. Почему-то тот момент виделся именно так. Сколько времени шло с фронта это письмо? Сколько ещё ушло, пока брат выяснил детали? Сколько раз он отматывал снова и снова, пока всё получилось? Неужели вышло с первого раза? Даже если и так… тот прыжок дорогого стоил. Джон хорошо помнил последние строки письма Гарри: «… обо мне грустить некому». Брат прожил всю жизнь одиночкой, не женился, даже не заводил отношений. Джон к этому привык и не особо задумывался — почему. Позже он рассуждал, что Гарри боялся именно этого — появления дорогого человека, ради которого будешь пользоваться часами, отматывая время, спасать его, платя своим… И именно это с ним и случилось, хотя они никогда не были особо близки. Видимо, любовь к младшим братьям у старших в крови, как бы это не отрицалось последними. Взять хоть Майкрофта и Шерлока. Уж как бы Мистер британское правительство не уверял, что он не страдает приступами братских чувств, всегда помогал и поддерживал своего непутёвого гения. Наверняка Май поможет справиться с болью и сейчас. Джон почти воочию видел, как текли слёзы по лицу Гарри, и почти слышал, как тикали часы в его кармане, сжатые ладонью, твердя «ты-можешь-его-спасти-ты-можешь-его-спасти». Самого Гарри спасать было некому. Ватсон вздохнул, ещё разок глянул на циферблат. Пора. Разжигать камин ради последнего письма не хотелось, и он просто порвал лист на кусочки и отправил в мусорную корзину. Едва ли Холмс будет копаться там. Джону удалось сохранить долго тренируемое внешнее спокойствие во время всего последнего разговора с Шерлоком, вплоть до момента, когда блогер оказался на коленях своего сыщика, в спасительном кольце его объятий, прижатый к его телу, к его душе и… это было похоже на волшебство, но страх действительно ушёл. Весь, до последней капельки. На душу снизошло удивительное спокойствие, как будто правда предстояло всего лишь спокойно заснуть и чуть подремать, отдыхая. Вообще, странная штука жизнь. Её нет бесконечную Вечность, пока создавалась вселенная и формировалась Земля, потом она есть несколько десятков лет, наполненная всяким разным, а потом… неужели её снова нет, оставшуюся часть Вечности, до коллапса всего, до самого последнего мига, когда погаснет последняя звезда и не останется ничего, кроме непостижимого разумом людей Нечто? Ведь не может же такая прорва открытого и ещё нет, что составляет вселенную, и правда превратиться в Ничто? Джон сидел, обнимая своего любимого, и шептал, просил его не делать глупостей. Не пытаться отмотать время, чтобы изменить это всё. Какой в этом смысл, если… Шерлок понял. И принял. И пообещал. Ватсон успокоенно закрыл глаза, и с именем Холмса на губах и в сердце действительно как заснул. Тихо и спокойно. И… проснулся. Первой мыслью было — неужели там, за могилой правда что-то есть? И он будет, он останется с Шерлоком??? Потом Джон какое-то время просто дышал, не решаясь открыть глаза и понимая, что объятий, держащих его уже нет. Но вот военный доктор собрался с силами и… — Шерлок… Да. Это был он. Стоял на коленях перед тем же креслом, в той же одежде. И смотрел на своего Ватсона. — Уже всё, Джон. Выпей, — у губ Джона оказался стакан восхитительно-прохладной воды. — Спасибо. То что нужно, — врач осмотрел комнату. Та же его любимая гостиная на Бейкер Стрит. И он тот же самый. Вроде. — Ты… ты ведь не… — Нет. Ничего не отматывал назад, я же тебе обещал. И помнил твои слова, что сделай я это, всё равно не спасу тебя, а создам другого Джона. — Шерлок поставил стакан на пол, а сам осторожно втиснулся на кресло и устроился так, что Ватсону не осталось ничего другого, как положить голову ему на грудь. — Джон… ты… всё ещё любишь меня? — Ну конечно. Но хочу знать, что ты натворил. — И не перестанешь, что бы это ни было? Джон какое-то время горячо дышал прямо в чуть расстёгнутый воротник фиолетовой рубашки Шерлока. Потом тихо поцеловал полосочку тёплой кожи. — Нет. Скорее всего. — Хорошо, — Холмс устроил подбородок на макушке Ватсона. — Те две недели, я не только изучал когда ты вмешивался в мою жизнь, но и искал информацию об этих часах. У кого они были, кто как ими пользовался, что они могут ещё. Я не был уверен что получится, Джон. За такое вмешательство тоже нужно заплатить и быть в определённом эмоциональном состоянии. Но, став их владельцем… взяв их в руки и увидев, как циферблат снова становится золотым, знал, что сделаю это. В отличие от твоего брата и отца, я был рядом с тем, кому хотел помочь, а благодаря тому, что я всё же гений поиска информации, сумел это сделать. — Я оценил напряжение, — Джон потёрся щекой о грудь Шерлока. Страх снова почти завладел им, но близость друг к другу сдерживала его. — Я положил часы в твои руки и обхватил их своими. Мы… разделили с тобой мою жизнь. Все мои оставшиеся годы. Поровну. — Ох, Шерлок… — Джон зажмурился, стараясь удержать слёзы. — Я не знал, что так можно. — И не мог знать. — Это точно, — Ватсон сдавлено хихикнул. — Джон… Теперь для этих часов мы с тобой — единое целое. Отмотка времени, полагаю, останется и это будет доступно нам обоим. — С тобой без этого нельзя, — согласился доктор. — Я буду осторожнее, — пообещал Холмс. — Так я тебе и поверил. — Но наше время жизни отныне как в сообщающихся сосудах, а эти часы — труба между ними. Так что платить будем оба. — Значит… будем жить, если и не очень долго, но счастливо и умрём в один день? — Скорее всего. Ты не злишься? — Нет, — Джон поднял голову и, счастливо блестя глазами, поцеловал своего гения в подбородок. — Только ты мог провернуть такое. Шерлок. Единственный в мире гений. Которого я безумно люблю. — Взаимно, Джон, — успокоенно выдохнул упомянутый гений. — А сколько нам осталось, скажешь? — Уверен? — Ммм… нехорошо, если этот груз будешь нести только ты. Но давай не сейчас. Чуточку позже. Хоть пара дней-то у нас есть? Шерлок не ответил, а только рассмеялся. А Джон крепче обнял его. Сколько бы ни было, это драгоценное время они разделят на двоих. Разве это не счастье? Вдвойне ценное от его неожиданности и нежданности. В кресле было тепло и уютно. Два любящих сердца бились так близко друг к другу, как только могли, и где-то неподалёку, третьим сердцем тикали часы, роняя золотистые секунды такой короткой жизни в чёрную бездну Вечности. — Шерлок, давай пригласим Майкрофта в гости? — попросил Ватсон. Немного тишины. Много удивления. Понимание. И тихое: — Хорошая идея, Джон.